Чтение онлайн

Он говорил: Я люблю тебя.

Я слышала: ты довела меня…

Он говорил: Я не хочу жить без тебя.

Я плакала.

— Не живи! Только отстань!

У меня получилось опуститься на корточки. Я спряталась в ладонях. Как ребенок, играющий в прятки. Сидя в уголке, он прячет лицо в ладонях. Если не видишь ты — то не видят и тебя…

Он сделал шаг назад. Я думала: опомнился.

Он стоял надо мной и молчал. Я думала: успокоился.

Когда он упал, я поняла, что убила. Поняла мгновенно. Сразу.

Паника заставляет ненавидеть

тех, кому ты совсем не хочешь зла. Паника всех делает врагами. Паника — убивает.

Слезы мгновенно высохли. Ладони задрожали крупной дрожью. Я даже не стала проверять. Я знала. Он был мертв. Сглотнув, я попыталась убрать с глаз волосы. Рука азбукой Морзе отбивала по лицу сигнал о помощи. Пальцы не слушались. Осмотревшись, заскользила по стене вверх. Переступила через его ногу. Удержала равновесие, остановившись. Подошла к перилам на лестнице.

Ширк, ширк, ширк… Чьи-то ноги шуршали вверх. Только скрип и шорох. Только гудение перил. Полное безмолвие. Ширк, ширк, ширк. В горле было сухо. Пытаясь сглотнуть, я закрыла глаза. Сняла туфлю. Сняла вторую. Попятилась назад.

Я добежала до другого конца коридора ко второй лестнице. Из мальчишеского туалета щелка света была как тот самый луч системы сигнализации. Мой силуэт был виден. Я слышала. Я слышала.

Сбивая пальцы ног, побежала по лестнице. Упала между пролетами, роняя туфли. Колени плавились от боли. Палец застрял в железных полосках, скрепляющих прутья перил. Я скользила капроном чулок по глади каждого пролета. Скользила, пересчитывая ступнями швы между плитками. Скользила влажными ладонями по перилам. В голове стучало: Убила. Убила. Убила. Я скользила и не могла ускользнуть от того, что уже не могла исправить…

Меня догнали на первом этаже. Причем с обеих сторон: и сверху и из холла. Такие знакомые лица. Без улыбок. С тяжелым дыханием.

— Она убила Даню. — Сказал Тим. Я поискала его глазами.

— Забудьте.

Они подходили, а страха уже не было. Самое страшное, что могло случиться — произошло. Я убила человека. Все остальное — ерунда. Когда кольцо сомкнулось, я закрыла глаза. Я не произнесла ни звука. Я подумала: Спать двое суток.

Беззвучно. Спокойно. Слушая пульс в висках и гудение десятка сбитых дыханий.

Лето я провела в деревне за двести километров от Самары. Никакая жара не могла заставить меня раздеться. Никакой повод — накраситься. Мне нужно было помнить. Мне нужен был маяк, постоянно светящий в глаза. Постоянное напоминание о том, что нельзя. И я не придумала ничего проще и надежнее, чем постоянная, не опасная, контролируемая боль. Постоянное напоминание о том, что нельзя. Никогда. Ни при каких условиях. Даже когда тяжело. Даже когда очень хочется. Даже когда это мелочь. Даже когда никому не будет плохо. Нельзя.

О чем я думала в то лето? Вычеркнула ли хоть один пункт из плана?

Это было самые долгие и самые тяжелые месяцы. Я пыталась смирить в себе необходимость быть желанной для максимального количества окружающих. Это тот случай, когда

количество побеждает качество…

После внимания последних школьных лет казалось, что я разваливаюсь. Это все равно, что переехать из родного дома в институтское общежитие. Перейти от полноценного меню на овсянку. Сковать себя наручниками, залезть в клетку и выкинуть ключи. Сдерживать себя было сродни сдерживанию мочи после двух бутылок пива. Причем, при цистите… Это было невыносимо. Это было больно. Это было опасно. Это сводило с ума. Это практически убивало.

Я превратилась в севшую аккумуляторную батарейку.

Батарейку, ошивающуюся в поле зрения десятка зарядных устройств и розеток.

Батарейку, отчаянно необходимую мне самой для плеера, для фонарика, для пульта от телевизора…

Мне нужно было поглощать, накапливать, тратить. Я ржавела. Я рассыпалась. Я плесневела и гнила. Я больше себя не любила… И я больше не была чертовски соблазнительна. Это было слишком опасно. Для всех.

О чем я думала в то лето? Вычеркнула ли хоть один пункт из плана?

Я думала о том, что перманентное состояние гастрита — лучший выбор.

Я не вычеркнула из плана ни единого пункта. Я забыла о нем. Целиком.

В первые месяцы учебы в институте я мысленно жмурилась, чувствуя их внимание. Это как плетка для мазохиста. Это как первый шаг за ворота тюрьмы. Ты можешь получить желаемое и ты, вроде, свободен. Но на самом деле все совсем не так.

Я не могла спрятаться от них. Это было выше моих сил. Моя натура работала на подсознательном уровне. Я могла лишь одергивать себя. Через несколько месяцев я пресекла все внимание. Тогда же я, наконец, довела себя до желанного гастрита. Все было просто.

Если об этом не думать.

Лешка ждал меня в коридоре напротив аудитории. Он сидел на подоконнике и делал вид, что читает лекции. Я вышла второй. Я всегда сдавала зачеты в числе первых. Всегда на отлично. Не потому, что влияла на преподов. Я зубрила и учила. Я знала на отлично все, что меня могли спросить.

— Привет. — Он поднялся, опуская тетрадь. Я замерла у двери, сжимая и разжимая правый кулак, будто собиралась ему врезать. Когда Лешка покрыл разделявшие нас три метра, отвернула лицо. — Лида, что случилось?

— Забудь о том, что было вчера.

Я сделала шаг в сторону и развернулась, чтобы уйти. Когда-то давно я повторяла себе как заклинание: без жалости, без сожаления. Они — твоя солярка.

Теперь же в груди вибрировал кактус.

— Лида, подожди. — Опомнившись, он побежал за мной. Я свернула за угол, повторяя почти вслух: солярка, солярка, солярка… Мне теперь не нужно. Не нужно.

— Не нужно. — Обернулась я, выставляя ладони вперед.

Он замер. Я не смотрела на лицо. Смотрела на его руки. На удивленные ладони. На изумленные пальцы. На тонущие в непонимании ногти. Солярка. Последний, кого я не смогла от себя отшить.