Суккуб
Шрифт:
— Миш, в ночь на девятнадцатое я буду в Риме. Если что-то срочное, перенеси все на начало и конец дня соответственно. Если нет, освободи мне пару дней.
Молчание.
— Хорошо. Разберусь. Перезвоню. Давай.
Я кивнула. Убрала телефон и вздохнула.
Съемки продолжались практически сутки, большую часть которых я просидела за праздничным столиком. Улыбка не отклеивалась от лица даже тогда, когда снимали кадры со звездами. Прилепить обратно, сползи она нечаянно, у меня бы не получилось. Это был второй и последний
И я безумно хотела спать и была рада, что Марк заехал за мной. Сама я могла уснуть за рулем. Мы шли по запутанным коридорам телецентра, и я чувствовала взгляд в спину.
За неделю, прошедшую после ДТП мы с Андреем встретились всего раз и, кажется, случайно. На очередной субботней вечеринке я почувствовала настойчивый взгляд в затылок и сцепила руки, чтобы скрыть волнение. Нам больше ничего не нужно было играть. Только теперь, прежде чем подойти, я отводила от нас все возможные объективы.
Через две недели я вошла под своды Собора святого Петра.
Заметил ли кто-нибудь мое отсутствие на предыдущем собрании? Придал ли этому значение? Осведомлен ли обо всем произошедшем? Присев на последнем ряду с края, я слушала старушку: ее голос, но не речь. Со мной у нее будет разговор особый. Определенно.
И я оказалась права.
На собрании упоминался Ласкар и его «проделки», слышался возмущенный ропот и восклицания, но ко мне не обратилось ни одного взгляда. Он стал их врагом, и теперь это было объявлено официально.
Лавки опустели. Я, даже, не вставала, чтобы пропустить выходивших женщин. Просто развернулась к ним спиной, убрав колени из прохода. Старушка сделала «кхм-кхм», и я подняла к ней лицо.
— Милая… — Присела она и положила сморщенные ладошки на спинку передо мной.
— Меня зовут Лида. — Поправила я ее, сама не понимая причин возмущения. Старушка задумчиво улыбнулась.
— Ты пытаешься создать полную картину, нарушив даже маленькие правила? Что ж, так твой образ станет для меня более органичен, Лида.
Мне понравилось, как звучит мое имя в ее устах. Это зыбкое, невесомое «л» и отскакивающая как шарик в пинг-понге «д». Пожалуй, она умела смаковать имена. Было ли это ценно здесь, где первое что мне сообщили, звучало как «No names!»? О, да… Это было бесценно.
Она углубилась в историю их части общей организации — суккубату. Конечно же, она пыталась убедить меня вернуться на их сторону в вопиюще неравной борьбе с Ласкаром и мирскими катаклизмами. Миролюбиво и нерешительно подняв ладонь, я покачала головой:
— Я не встану на сторону Ласкара. Я не поддерживаю его моральных принципов, хотя с философией согласна. Но я никого не собираюсь останавливать и тем более убивать. — Я повела головой для выразительности и веса следующей фразы. — Но я также больше не вижу себя среди вас. — Я боялась, что старушка перебьет меня, но она подбадривающе
— Смело. — Усмехнулась она.
— Я не опасна для вас и хочу безопасности для себя. — Это уже походило на мольбу. Я совершенно не ценна для вашей организации. Мои познания не выходят за рамки стандартного образования. Я поверхностна и никогда не интересовалась ничем действительно важным! Я же, по сути…
— Действительно важным? — Перебила старушка. — Думаешь, пожарных, когда они выносят из горящих домов обезумевших от страха людей, кто-то спрашивает первый закон термодинамики или температуру кипения селена? Думаешь, доктора, делающего операцию на сердце, кто-то спрашивает о направлениях движения воздушных масс над Атлантикой? Думаешь, сидящий над микроскопом ученый имеет понятие о том, какие рычаги своего существа ты приводишь в движение, отдавая прямые команды? Что ты считаешь действительно важным?
Я растерянно потупилась.
— Никто не осведомлен о мироздании лучше, чем пятилетний ребенок, разглядывающий жука в траве. Если ты не успела засорить свой мозг знаниями, которые никогда в жизни тебе не пригодятся и при этом, не причиняя никому зла, сумела обеспечить себе существование и реализацию, то я не вижу повода к самобичеванию.
Старушка какое-то время помолчала, разглядывая лакированную спинку между нами.
— Кому ты доверишь определять нормы твоей морали, знаний, щедрости? Кому вообще позволено определять нормы, милая?
Я сглотнула, следя за ее пальцами, скользящими по гладкой поверхности спинки туда и обратно.
— Сомнение лежит в основе любого искания, детка. Но никакое искание не обязано сопровождаться сомнением в самой себе.
— Но если я не вижу даже намека?..
— Значит, твое время еще не пришло.
Она поднялась и обернулась к золоченым фигурам отцов церкви. Крикнула в пустоту знакомую фразу. Повторила ее по-итальянски.
— Оставьте меня в покое. Я не собираюсь мешать вам, но я не считаю то, что вы делаете, правильным. — Повторила я и поднялась, сжимая правый кулак.
Старушка обернулась ко мне с удивленной улыбкой.
— Что же ты собираешься делать, Лида?
— Вы сказали, что скоро понадобятся все мои силы. На что?
Изящно отмахнувшись от моего вопроса, она покачала головой.
— Если бы вам удалось убить меня… Меня и так нельзя было бы использовать. — Я начала путаться, иностранные слова будто замораживал язык.
С минуту старушка сверлила меня взглядом, раздумывая или планируя — не знаю. Становилось жутко. Казалось, она предусматривает то, от чего я не успела защититься.