Суд идет
Шрифт:
– Хозяин! Враги бегут! Они убили мою дочь, украли сына. Жена предала меня, и мать отреклась. Но я стою перед тобою, израненный, оставленный всеми, и говорю: "Цель достигнута! Мы победили! Ты слышишь, Хозяин,- мы победили. Ты слышишь меня?"
Глава VII
Хозяин умер.
Сразу стало пустынно. Хотелось сесть и, подняв лицо к небу, завыть, как воют бездомные псы.
Они бродят по всей земле, потерявшие хозяев собаки, и нюхают воздух: тоскуют. Никогда не лают, а только рычат. С поджатым хвостом. А если виляют, то так - словно
Завидя человека, они отбегают в сторону и долго смотрят - не он ли? но не подходят.
Они ждут, они всегда ждут и просят кого-то протяжным взглядом: О приди! Накорми! Ударь! Бей, сколько хочешь (не слишком сильно, пожалуйста). Но только приди!
И я верю: он придет, справедливый и строгий. Он заставит визжать от боли и прыгать на цепи. И ты подползешь к нему на брюхе, заглянешь в глаза и положишь ему на колени лохматую голову. А он будет хлопать по ней ладонью, и смеяться, и ворчать что-то успокоительное на мудреном хозяйском наречье. А когда он заснет, ты будешь стеречь его дом и брехать на всех проходящих...
Кое-где уже слышен скулеж:
– Давайте жить на свободе и резвиться, как волки.
Но я знаю, я слишком хорошо знаю, что они жрали раньше, эти продажные твари - пуделя, болонки и мопсы. И я не хочу свободы. Мне нужен Хозяин.
Ах, какая собачья тоска! Где утолю мой пронзительный, долгий, годами не кормленный голод?
Сколько их затеряно в мире, бездомных бродячих собак!
О, суки с продолговатыми глазами итальянских красавиц и тонкими кусачими мордами! О, злые, видавшие виды, одинокие кобели!
Его обмыли, набальзамировали, положили на постамент.
Несметные толпы бежали к нему - проститься и посмотреть. Они вливались со всех улиц в сжатое домами пространство и там застревали.
Выход был один - туда, где в цветах, под караулом покоилось мертвое тело.
Но туда - не пускали: ждали распоряжений. А распоряжений все не было. Потому что тот, кто распоряжался, теперь лежал мертвый.
Площадь, утоптанная ногами, стала тесна. Она не вмещала столько желающих проститься и посмотреть. А люди все прибывали, их становилось больше и больше с каждой минутой. И когда открыли узкий проход, было уже поздно. Кто-то гаркнул, радуясь случаю продрать звонкую глотку:
– Ребята! Нас предали! Мы - в жопе!
И тут началась давка.
Окна завесили ковром и свет потушили, как требовала Марина. Зрение перешло в кончики пальцев. Юрию казалось, что они у него моргают.
Раздевая Марину, он мог созерцать всю сложность ее устройства: арки, абсиды, купола. Луковицы православных соборов, похожие на груди, и стрельчатые ворота, как заостренный книзу живот.
Но всюду преобладала гитара: плечи - талия - таз. Недаром гитару и скрипку так любил Пикассо: это женское тело в разрезе.
А желания - не было.
Юрий напомнил себе, с каким нетерпением влекся он к этой цели, на какие средства пускался ради нее... Желания - не было.
А вдруг совсем не получится?
– встревожился он, понимая, что
Пружины кровати звенели семиструнной гитарой.
Юрий стиснул зубы и поднапрягся, будто выжимал гири по три пуда каждая. Наконец он вызвал в памяти пачку порнографических открыток, что с давних времен хранил в укромном местечке, и, перебирая мысленно самые непристойные, молился Богу: "Господи! Помоги!"
А женщина идеальной конструкции недвижно лежала рядом, предоставив ему как угодно мучиться над ней. Всей опустелой душой, всем изнывающим от бесплодной работы телом Юрий ненавидел ее - достигнутую и недоступную,мечтая лишь о том, с каким наслаждением он выгонит ее вон, как только это будет возможно.
– Что, Юрий Михайлович, вы добились цели?
– насмешливо спросила Марина.- Почему же вы медлите?
Юрий, не отвечая, зажмурился, хотя в полной темноте закрывать глаза было бесполезно.
Как это могло случиться, прокурор плохо понимал. Он стоял чинно, вместе со всеми, ожидая, когда будут пускать, и вдруг увидел, что толпа несет его, вращая по спирали - через площадь, к узкому, точно траншея, проходу.
Стоило добраться туда, и открывался прямой путь к центру города, где в цветах, на постаменте покоился усопший Хозяин. И прокурор по мере сил помогал тащить себя в этом направлении, хотя перебирать ногами в тесноте было так же затруднительно, как говорить с набитым ртом.
Но чем ближе и быстрее придвигался он к цели, тем больше его относило в сторону. А спираль, закручиваясь до предела, валила с ног.
Люди лезли друг через друга и, спотыкаясь, падали. На место одного опрокинутого вставало пятеро свежих, и борьба не затухала. Каждый стремился проникнуть в узкий, точно траншея, проход.
Прокурор был слишком солиден, чтобы принимать участие в свалке. Он не лез, не толкался, не произносил бранных слов. Но чья-то могучая рука, шириною во всю эту площадь, схватила его поперек тела, стиснула в кулаке, так что он едва не задохся, и, чуть приподняв над землей, пошла гвоздить направо и налево.
– Пусти! Мне больно!
– стонал прокурор.- Здесь все свои. Они ни в чем не виноваты. Здесь много женщин, детей, есть даже инвалиды войны, что принесли тебе славу.
Но рука не выпускала его из цепких, намертво сжатых пальцев. Скорбя и ожесточаясь, она била и била им, как дубиной, воющую от боли голпу.
Спешить было некуда. Марина постояла у киоска, где продавались газеты, траурные, будто женщины с подведенными тушью ресницами. Потом, повернувшись спиной к надоедливой улице, разглядывала незажженную витрину косметического магазина.