Суд идет
Шрифт:
Юрий был антенной. А хотелось быть передатчиком. Излучать могучие волны какой угодно длины. "Внимание! Внимание! Карлинский у микрофона. Слушайте только меня, меня одного!"
Станции наперебой голосили, каждая про свои интересы. Они обступили его, как торговки на рынке. Юрий крутился, теребя ручку приемника, едава успевая настраиваться то на одну, то на другую.
Его губы напевали псалмы, штиблеты под столом выстукивали бразильскую самбу. А что он мог предложить миру от своего имени? Какое еще попурри из Фрейда и гавайской гитары? Кто я и где я,
Наконец Юрий нащупал волну "Свободной Европы". Диктор конфиденциальным тоном (должно, сам побаивался) вещал что-то пикантное - в честь октябрьской годовщины, специально. Слово предоставили бывшему подполковнику авиации, поседевшему от многих обид на тяжелой советской службе. Но только потусторонний голос бывшего подполковника произнес "Дорогие братья и сес...",- как послышалось гневное заградительное рокотанье. Это вступили в бой наши глушители.
От ружейного и пулеметного треска ныли барабанные перепонки. По "Свободной Европе", по американским джазам и французской рекламе шпарил ураганный огонь. На бескрайних электрон-ных полях началось сраженье.
Юрий проскочил мертвую зону и перевел дух. Выстрелы затихли вдали. А навстречу неслись бравурные марши и клики "ура". Первые демонстранты проходили перед трибуной. Этого перенести Юрий уже не мог. Резко, обрывая трансляцию, он вертанул выключатель. Так сворачивают головку пойманной птицы. Ему даже показалось, что хрустнули шейные позвонки.
Екатерину Петровну по привычке прокурор звал мамашей. А какая она мамаша?
– уже и не теща. После второй женитьбы Глобова они почти не встречались. Но по праздникам - 7 Ноября и 1 Мая - он ее навещал.
Мамаша смеялась:
– Что, прокурор, дела другого нет? Вспомнил о революции?
– И поила густым, как красное вино, чаем...
На стене - карта Кореи, утыканная флажками. Когда Сережа только родился, на том же месте висела страна Испания. Красные тряпочки, приколотые булавками, бежали по линии фронта. Старуха была консервативна в своих вкусах. Аккуратно, каждое утро, она переставляла флажки.
Он зевнул, скрипя стулом, выгибая тугую грудь, обвешанную орденами.
– Ну и пузо у тебя отросло - скоро произведут в министры. Куда только новая твоя супруга смотрит? Да ты не обижайся, я шучу. Как живешь, выкладывай. Все с женой воюешь?
Обманывать ее было нельзя
– Дома - плохо.
Под толстым слоем лица проступии скулы, желваки, челюсть - злая мужицкая худоба.
– Сами знаете, мамаша, родился и вырос я в морально и физически здоровой среде А тут разные фигли-мигли, интеллигентские штучки. По неделям в молчанки играем, даже обедаем порознь Точно я - не муж, а вспомогательное средство какое-то... Я - человек простой, снизу поднялся, большого положения достиг...
– Ты только не хвастай, хвастаться тебе нечем.
– Вот этими вот руками и землю пахал, и смертные приговоры подписывал...
Его кулаки, как два танка, выползли на середину стола. Не доезжая сахарницы, они стали и, царапая скатерть, гремя посудой,
При таком высоком давлении необходим полный покой. А как тут не волноваться, когда дома - бардак, на службе - сплошные нервы, на международной арене - тоже не Кисловодск.
Под большим секретом он рассказал, что в ...гарии и ...вакии раскрыты диверсионные центры. В Н-ском обкоме группа злоумышленников готовила переворот. Враги, окончательно обнаглев, пытаются посеять панику, и самые невероятные слухи, один сногсшибательнее другого, носятся по городу. То в спичках найдены бактерии рака, засланные иностранной разведкой (поковыряешь этакой спичкой в зубах - и концы!). То женщины под влиянием космических лучей вместо младенцев мужского пола рождают одних только девочек (в ущерб нашей армии!).
Уши прокурора полнились кровью, темной и маслянистой, как нефть. Распухшая шея свисла за воротник. Нужно, ох как нужно, доброе кровопускание, громкий публичный процесс, очищающий атмосферу!
Старуха зябко куталась в шаль, объеденную молью, вспоминала каких-то знакомых из допотопных времен:
– Да, бывает... Плужников Константин - кто бы мог подумать?
– японский шпион. Мне уже потом пришло в голову: ведь этот Плужников еще в Женеве якшался с меньшевиками... Но случается и понапрасну, невиновных...
– Вам известно, мамаша, как танки идут в атаку?
– хрипло спросил Глoбов и встал.- Они давят вас на пути. Случается - своих же бойцов, раненых. Танку объезжать нельзя. Если он будет сворачивать перед каждым раненым, его расстреляют в упор из противотанковых пушек. Он должен давить и давить!
Больное лицо прокурора было скорбно и торжественно. Екатерина Петровна невольно встала вслед за ним.
– Что ты мне, Володя, азбуку объясняешь? Наша цель многих жертв стоит. Но только ради нее, понимаешь, ради нее одной.
И едва дотянувшись, по-старушечьи, чмокнула его в почерневшую, надутую кровью щеку. Словно и впрямь была мамой, той позабытой, неграмотной, настоящей, что перекрестила его в путь-дорогу, когда уходил из деревни.
Уже в калошах, прокурор подошел к карте. Красные тряпочки обвисли на булавках, покрылись чистой комнатной пылью. Видать, их давно никто не трогал: на корейском фронте было без перемен.
Троцкизм, чистейшей воды троцкизм!
– восхитился Юрий Михайлович. Открытие превзошло самые лучшие ожидания. Да у них уже целое общество, у этих ребятишек. Мальчики и девочки занялись мировой революцией!
Катя, пока он читал программу, озиралась по сторонам. Ее подавляло это изобилие мебели, втиснутой в одну комнату вперемешку с книгами и картинками, густо облепившими стены. Здесь даже настоящая икона имелась. Не в переднем углу, а по-культурному - над радиоприемником, рядом с японской гравюрой.
– Я рад возможности ближе познакомиться с вами, Екатерина... Извините - не знаю по батюшке.
Катя с трудом вспомнила свое отчество, стеснительное, как новое платье, на которое все обращают внимание.