Стриптиз
Шрифт:
Торможу. Последнее я никогда не делала. И отчетливо осознала, что хочу попробовать его сперму на вкус.
Но не сейчас.
Олег помогает встать, берет на руки и прислоняет к стене. Входит резко и начинает долбиться. Он уже на грани, сдерживается, старается меня довести до финала.
Облизывает шею, грудь, в губы целует после того, как делала ему минет. Никогда не брезговал.
— Чтобы кончить, нужно же поцеловать, да? — говорит в губы, щекочет дыханием.
Киваю часто и получаю свой поцелуй.
И
Ольшанский кончает мне на бедро. Снова рычит и сжимает мое тело.
Выдохлись. Стоять тяжело, ведет в стороны. Тело как тряпочка. Даже Ольшанский еле ноги переставляет.
— Я уеду утром до того, как Аленка проснется. Чтобы не напугать, — обнимает меня, дышит мной. — Не прогоняй сейчас, ладно?
Глава 46
Меня будят какие-то звуки на кухне. Звяканье тарелок, столовых приборов и детский смех.
Резко приподнимаясь с кровати. Голова все еще не соображает. Перед глазами картинки прошлой ночи.
Ольшанский прижимал меня к себе во сне, будто хотел меня втянуть, под кожей разместить.
Мы ютились на небольшом диванчике, но было так уютно, что я вообще не припомню, когда я чувствовала себя так хорошо.
Крадусь на кухню, кое-как нацепив халат.
— Мама иногда готовит кашу мне. Но я ее не люблю, — Аленка рассказывает про свой завтрак. Заходить пока не спешу. Интересно подслушать разговор.
— А что любишь? — голос Олега еще немного хриплый ото сна. С сексуальными нотками…
Засыпая, он что-то еще говорил мне на ухо. Я же уносилась мыслями далеко. Парила в обрушившихся на меня снах. Но, кажется, он говорил что-то про прощение…
— Я вообще завтракать не люблю.
Слышу двигающийся по полу стул. Корябает по ламинату противно, уши закладывает.
— Смотри, тут мама прячет печенье.
Вот хитрюшка маленькая.
Улыбаюсь. От сердца разливается теплая волна. Хватаюсь за ручку двери, но все еще торможу. Я хочу услышать ответ Олега.
— О, мое любимое.
Дальше шуршание упаковки.
Не выдерживаю и захожу на кухню. Хочу застать этих двух воришек с поличным.
Первой оглядывается Аленка. Спускается со стула и бросается ко мне в объятия. Обнимаю ее крепко. Она еще пахнет сном.
А взгляд цепляется за Олега. Смотрим друг на друга. Никто не улыбается, только глаза яркие, полные каких-то смешинок. Или это обычные блики?
Он скрестил руки на груди и облокотился на столешницу. Ровно в том месте, где была вчера я.
Мажу по этому месту взглядом и краснею. При дневном свете все кажется намного развратней и порочней, чем было вечером.
— Я проснулся от того, что на меня кто-то смотрит, — переводит взгляд на Аленку и ведет
— Какая?
— Добивается своего?
— О да, — закатываю глаза. Ольшанский даже не представляет насколько она упрямая.
— Поэтому не мог же я уехать вот так — на глазах у ребенка.
Понимаю — врет. Он и не собирался никуда уезжать.
Мне тяжело было признаться, что я не хотела, чтобы он уезжал.
Мы не можем прервать нашу нить, которую вяжем взглядами. Дергаюсь, чтобы обнять его. Порыв такой. И останавливаюсь. Что это вообще будет значить? В нашем прошлом было более определенно все, нежели сейчас.
— Завтрак? — разбавляю паузу. Ольшанский старается улыбаться, но получается только грустная ухмылка.
— То есть не гонишь меня?
Такой уютный сейчас стоит в мятых после вчерашнего брюках. Сверху голый. Провожу быстро взглядом, хочу остаться незамеченной, как и Аленка с Олегом, которые печенье ели. Не получается. Он хватает его и, кажется, пленяет. Потому что сдвинуться с места не могу. Цепенею.
Аленка успела сбегать и быстро переодеться, пока мы стояли на разных концах кухни, как чужие. Но вчера мы были так близки, что ближе уже некуда. Наколками выбиты в области сердца.
— Ален, а что мама лучше всего готовит на завтрак?
Дочка бегает вокруг нас, танцует.
— Хрустяшки, — она подбегает и прыгает на Олега. Тот успевает сконцентрироваться и поймать ее. Ловкий. Сердце еще раз проворачивается от чувств к нему.
— Мамины хрустяшки? — удивляется.
Прикрываю рот рукой, хочу засмеяться. Звучит и правда так себе. Но это название я и придумала. Если сейчас Аленка еще и все ему расскажет, то от стыда сгорю.
— Ну это как корочка у блинчиков. Только они все хрустят.
Ольшанский быстро косится в мою сторону и прищуривает глаза. Становится просто дико сексуальным. Шелковая ткань цепляется за колючие мурашки, доставляя дискомфорт.
— Мамины хрустяшки, — повторяет.
Боже, и смотрит так дерзко. Дыхание пропадает. Воспоминания играют: столешница, его руки, пальцы, которые он облизывал, а они в моей смазке, дикие поцелуи, варварские. Губили сладко.
— Будешь? Пробовать? — Голос не узнаю свой. Звучит он глухо.
— И ты еще спрашиваешь?
В помещении становится невыносимо душно.
Трясущимися руками достаю все, что нужно для хрустяшек. В голове несколько раз повторяю рецепт и последовательность, чтобы ничего не спутать. Олег рядом, я чувствую его тело своим, от него жар исходит и шпарит им мое тело.
— Алена, не хочешь помочь?
Присутствие дочери рядом хоть как-то сдержит Ольшанского.
Дочка подбегает, ловко забирается на стул, и мы вместе смешиваем все, что я достала из шкафов. Отвлекает ненадолго. Мы с ней сосредоточены обе.