Чтение онлайн

— Мы получили заменяющие артерии только сегодня утром, и поэтому график операции сдвинулся. Миссис Кокс попала в операционную после десяти утра.

Бретт пыталась проглотить слезы, бегущие по лицу, Джефри протянул ей носовой платок.

— Все хорошо, мисс Ларсен. Почему бы вам не поесть немного? — Доктор Хатауэй пожал ей руку. — Мне надо наверх, мы поговорим с вами завтра.

— Ой, Джефри, вы еще здесь. Я не хотела вас задерживать, — бормотала Бретт, только сейчас начиная воспринимать все происходящее вокруг.

— Это не беда. Кажется, операция прошла успешно и вы должны успокоиться.

—

Спасибо. Я благодарна за ваше участие, но сейчас со мной все в порядке. Вам не надо терять со мной время, — сказала Бретт.

— Не хотите ли поесть? — спросил Джефри.

— Нет, я сейчас не могу. Я побуду здесь, — ответила она.

— Если мое присутствие больше не требуется, пожалуйста, позвольте мне просто побыть с вами.

Их глаза встретились. И Джефри остался с ней до позднего вечера. После семи часов ей на короткое время разрешили войти в кардиоблок к Лилиан. У нее было посленаркозное состояние. Она не могла еще говорить, поэтому Бретт взяла ее за руку и погладила по голове. Больничная рубашка Лилиан была оттянута вниз, и Бретт могла видеть яркую линию разреза, который начинался ниже горла. Снаружи он был соединен куском узкой прозрачной пленки.

В девять вечера Лилиан уже сидела на постели в подушках.

— Они хотят, чтобы я прокашлялась, но это дьявольски больно, — сказала она и посмотрела на Бретт. — Мне будет лучше, если ты пойдешь домой, дитя мое.

— Хорошо, я вернусь завтра утром.

— У вас за целый день во рту не было и маковой росинки, Бретт, — сказал Джефри, когда они ожидали лифт. — Позвольте мне пригласить вас пообедать.

— Не сегодня. Единственное, чего я хочу, — это спать… но в другое время мне было бы очень приятно пообедать с вами, — ответила она и поцеловала его в щеку. — Спасибо вам за сегодня.

Через две недели после операции Бретт уезжала в Париж, чтобы закрыть эту часть своей жизни. Тетка не согласилась с ее решением возвратиться в Нью-Йорк. Для Лилиан возвращение Бретт домой было сигналом:

«Ты стареешь!»

— Тебе не надо было возвращаться домой, чтобы заботиться обо мне. Твоя карьера только начинается. Кроме того, у меня есть Хильда и Альберт, — говорила Лилиан.

— Послушай меня, тетя Лилиан. — Бретт взяла руку тетки, которая была все еще слабой и бескровной и обняла ее обеими руками. — Моя карьера там действительно складывается удачно, но я хочу вернуться домой. Ларсены имеют очень плохие показатели в сохранении семейного очага, и когда-нибудь это должно прекратиться. Я люблю тебя, тетя, ты — моя семья. Я всегда завидовала другим, мечтая о любящих родителях или хотя бы о братьях и сестрах. Но здесь я уже ничего не могу изменить. Все, что я могу, — заботиться о семье, которая позаботилась обо мне… а это ты.

Бретт впервые увидела, как ее тетя плачет. Они сидели на веранде и, держась за руки, наблюдали, как солнце пряталось за Гудзон.

Из аэропорта Бретт приехала прямо в студию и обрадовалась, увидев горы коробок с бирками, готовых к отправке. Тереза провела инвентаризацию. Так как оборудование было дорогое, она учла каждую мелочь, как свою собственную. Все перевезут на пароход и после таможенных процедур оставят на хранение до открытия новой студии. Тереза обо всем договорилась

с конторой Джефри Андервуда, и один из его подчиненных должен был контролировать доставку в Нью-Йорк.

— Мне тут совсем нечего делать, — печально сказала Бретт.

Когда она проходила по студии, шаги эхом раздавались в почти пустом пространстве.

— Ты со всем здесь справляешься сама. Тогда я поеду домой, очень устала. Тереза, я на самом деле очень рада, что ты решила дать Нью-Йорку шанс.

Такси доставило Бретт до бульвара Сен-Жермен, а остальную часть пути она прошла пешком. Подойдя к улице Бурбон ле Шатеа, она замедлила шаги. Почти шесть лет все это было ее домом, у нее начался легкий приступ меланхолии при мысли, что она должна покинуть его.

Париж раскрыл ей глаза на многое, и Бретт была рада, что приняла совет Малколма. Она узнала намного больше, чем смогла бы получить в Школе дизайна.

Войдя в квартиру, Бретт открыла дверь на балкон и все окна. Позднее утреннее солнце было ярким, и ветер шевелил белые кружевные шторы.

К середине вечера все необходимые звонки были сделаны, а ее календарь заполнился приглашениями на ленч и обед на все время, которое она задержится в Париже. Бретт сбросила свои босоножки и поставила ноги на подушечку рядом со стулом. Друзья и коллеги хотели попрощаться с ней, и многие были приглашены принять участие в прощальной вечеринке у Габриеля в субботу. Бретт была тронута приглашением Габриеля, который славился своими щедрыми и неистовыми сборищами. В это утро он сказал:

— Нет, эта вечеринка состоится у меня дома. Ты — мой настоящий друг, а не дань моде, И я хочу дать тебе прощальный обед.

Бретт задремала с теплым и удовлетворенным чувством, думая о хороших временах, которые провела в Европе. Через полчаса она проснулась в испуге от удушья. Ее сон был слишком реальным. Будто бы пришли сотрудники фирмы перевозки и, не заметив ее, спящую на стуле, стали упаковывать вещи, а заодно и ее грузить в машину. Во сне она проснулась от шума, кричала, но никто ее не услышал. Когда выносили этот огромный деревянный ящик, она услышала, как открывают его крышку. Яркое солнце озарило ее тюрьму и как бы ослепило ее. Когда ее зрение прояснилось, она увидела Джефри Андервуда.

«Какой странный сон!» — подумала Бретт, оглядывая комнату. Все вещи были на месте. Ей не хотелось быть свидетельницей того, как растаскивают по частям ее дом, и так как оставался еще один месяц до окончания аренды, Тереза должна была проследить упаковку и здесь, как она это сделала в студии, но только после отъезда Бретт.

Она босиком направилась на кухню и налила себе стакан минеральной воды. Взглянув на часы, поняла, что должна поторопиться, если не хочет опоздать на обед к Софи Леклерк.

«Джефри Андервуд — мой спаситель, как странно», — размышляла Бретт о своем сне, направляясь за полотенцем.

Неделя пролетела в суете. Все время было расписано: в каком ресторане она должна была быть и с кем.

В среду она вернулась после выпивки с Джорджес, ее любимым гримером, и увидела у двери белую коробку с цветами. В ней было две дюжины желтых роз и записка: «Желаю счастья. Лоренс». Она почти уже засунула их в мусорную корзину, но потом решила, что такие нежные цветы она имеет право любить.