Страшила
Шрифт:
Выводы, сделанные мной в этой связи, были неутешительными. В том случае если бы я решил всерьез заняться писательством, мне предстояло начать работу с самого начала, основываясь на имевшихся разрозненных путаных заметках и записях, каковая мысль вызвала у меня не только отторжение и неприятие, но даже чисто физическую слабость. Чтобы развеяться, я решил поехать в «Шорт-стоп» и забрать оставленную на парковке машину, но не удержался и зашел в заведение, где и просидел до самого закрытия, то есть до раннего утра воскресного дня. При этом я наблюдал по телевизору за второй игрой «Доджерс», также закончившейся их поражением, и пьяным голосом повествовал случайным собутыльникам о тяжелом положении «Лос-Анджелес таймс» и других печатных средств массовой информации.
Все
Анджела Кук уже сидела у меня в кабинке рядом с рабочим столом, позаимствовав для этого стул в одной из пустых ячеек, которых появилось довольно много с тех пор, как управляющая корпорация начала кампанию сокращений и увольнений.
— Извините за опоздание, Анджела, — сказал я. — Начиная с вечера пятницы, уик-энд превратился в один сплошной праздник отмечания моего ухода. Жаль, что вы на него не пришли.
Она сдержанно улыбнулась, как если бы точно знала, что никакого праздника не получилось, а имел место лишь одинокий загул отчаявшегося неудачника.
— Я принесла вам кофе, но, боюсь, он уже холодный, — произнесла она.
— Благодарю.
Я взял пододвинутый мне пластмассовый стаканчик и пригубил напиток. Девушка сказала правду: кофе и впрямь совершенно остыл. Но в «Лос-Анджелес таймс» хорошо то, что в кафетерии сотрудникам выдают бесплатный кофе. Пока, по крайней мере.
— Давайте сделаем так, — сказал я. — Сейчас выясню, нет ли срочных дел по моей части, и если таковых не обнаружится, то мы с вами возьмем по стаканчику свежего горячего кофе, уединимся где-нибудь и поговорим о вашей будущей работе.
Я оставил ее в своей ячейке и отправился в редакцию криминального отдела, остановившись по пути у стеклянной будки электронного коммутатора. Она стояла как часовой в центре зала новостей и была достаточно высока, чтобы операторы могли, обозревая зал, видеть, кто из сотрудников на месте, и передавать им необходимое сообщение или переключать тот или иной телефонный звонок. Я остановился у края будки, и одна из сидевших сбоку операторов, опустив глаза, увидела меня.
Это была Лорейн, которая, кстати, дежурила на коммутаторе и в прошлую пятницу. Подняв палец, она дала мне понять, чтобы я немного подождал, после чего, пощелкав тумблерами, сняла наушник с левого уха и поманила меня к себе.
— У нас ничего для тебя нет, Джек, — сказала она.
— Знаю. Я хотел поговорить о прошлой пятнице. Во второй половине дня ты переключила на меня звонок некой дамы по имени Ванда Сессамс. У тебя остался номер ее телефона? Я забыл спросить ее об этом.
Лорейн снова надела наушники, чтобы принять очередной звонок, после чего, вновь приподняв левый наушник и повернувшись ко мне, сообщила, что номера этого абонента в ее записывающем устройстве не осталось. Она не дала команду запомнить, а автомат без дополнительных указаний хранил в памяти лишь последние пятьсот номеров, с которых звонили в новостной зал. С того времени как позвонила Ванда Сессамс, прошло уже два полных дня, а коммутатор новостного зала принимал ежедневно до тысячи звонков.
Лорейн предложила мне позвонить по номеру 411 в отдел общей информации и спросить, не осталось ли записи об упомянутом звонке там. Сотрудники часто забывали об этом отделе, который в свое время считался одним из базовых в плане идентификации абонента. Я поблагодарил ее и продолжил путь к редакторскому столу. Должен признать, что я звонил по номеру 411 еще из дома, но никаких сведений о миссис Ванде Сессамс там не получил.
В настоящее время отделом городских новостей заведовала дама по имени Дороти Фаулер. Должность редактора этого отдела считалась одной из самых сложных, и люди на ней не задерживались, ибо она требовала не только практического ума и хватки, но еще и умения ориентироваться в очень сложном мире городской
Как уже говорилось выше, у Фаулер имелся свой кабинет, но она предпочитала, по ее собственному выражению, «толкаться среди людей» и сидела за столом в том же секторе, где за аналогичными письменными столами располагались ее заместители. Этот сектор на сленге новостного зала назывался «запрудой» — так близко друг к другу стояли в этой части помещения столы и прочие предметы канцелярской мебели.
Все городские репортеры были приписаны к тому или иному заместителю, или заму, отвечавшему за определенный аспект жизни города. Я состоял в команде Алана Прендергаста — зама, начальствовавшего над всеми журналистами и репортерами, писавшими на полицейские и криминальные темы. Как зам по криминалу он работал в основном во вторую смену, то есть приходил в отдел не ранее полудня, поскольку большинство криминальных новостей официально обнародовались правоохранительными органами и прокуратурой во второй половине дня. Это не говоря уже о том, что большинство противоправных действий осуществлялось с наступлением темноты, то есть вечером или ночью.
Таким образом, если иметь в виду начальство, то в начале рабочего дня я первым делом встречался с Дороти Фаулер или главным заместителем редактора отдела городских новостей Майклом Уорреном. Обычно я старался предстать пред светлые очи Дороти. Во-первых, потому что она здесь самая главная, а во-вторых, потому что я не ладил с Уорреном. У нас не сложились отношения еще с тех давних, почти заповедных времен, когда мы оба работали в провинциальной газете «Роки-Маунтин ньюс» в Денвере и конкурировали за место ведущего репортера. В этой конкурентной борьбе Уоррен, на мой взгляд, позволял себе не совместимые с журналистской этикой поступки. По этой причине, должно быть, я не доверял ему и как редактору.
Дороти гипнотизировала дисплей компьютера, и мне, чтобы привлечь внимание к своей особе, пришлось окликнуть ее по имени. Мы не разговаривали с ней с прошлой пятницы, когда я получил в розовом конверте «черную метку» и она, повернувшись, одарила меня сочувственным взглядом, обычно приберегаемым для знакомых, у которых диагностировали, скажем, рак поджелудочной железы.
— Пойдем со мной, Джек, — сказала она, выбираясь из-за стола в «запруде» и направляясь в свой редко посещаемый кабинет.
Там она села за рабочий стол. Я же остался на ногах, поскольку знал, что мое дело займет всего несколько минут.
— Прежде всего я хочу сказать, что мне и всему нашему отделу будет очень недоставать тебя, Джек.
Я склонил голову в знак благодарности.
— Надеюсь, Анджела наилучшим образом впишется в коллектив.
— Она очень умная девушка и рвется работать, но проблема заключается в том, что у нее нет ни хватки, ни опыта. Ведь пресса, если разобраться, должна быть цепным псом общества, защищающим его интересы. Но нам во имя экономии на эту роль присылают щенков. А ведь наша газета в годы расцвета большой журналистики разоблачила такое множество коррупционеров и злоупотреблявших властью чиновников, что и сосчитать невозможно. Уместен вопрос, как эти проблемы будут решаться теперь — во времена, когда денег на прессу отпускают все меньше и многие печатные издания низведены до уровня жалких листков. И кто их будет решать — правительство? Сильно сомневаюсь. Тогда, быть может, телевидение? Или блоги в Интернете? Никогда в это не поверю. Один мой приятель из Флориды, которого, между прочим, тоже сократили, сказал, что без зоркого ока газетчиков коррупция расцветет в этой стране махровым цветом и станет новой огромной отраслью индустрии.