Страшила
Шрифт:
Поглядывая исподтишка на меня, работавшие в зале люди испытывали облегчение при мысли, что «черная метка» досталась мне, а не им. При всем том они отлично понимали, что от подобной судьбы никто не застрахован. И одновременно с облегчением испытывали чувство тревоги, задаваясь вопросом, кто получит аналогичный розовый конверт в следующую пятницу.
Впрочем, когда я добрался до своего сектора, миновав висевший в этом месте под потолком логотип отдела, на меня уже никто не смотрел. Благополучно проскользнув в свою кабинку и опустившись на стул, я мгновенно скрылся из виду, как солдат, провалившийся
Сразу же зазвонил телефон, на дисплее которого обозначился номер моего приятеля Лэрри Бернарда. Его ячейка находилась через две от моей, но он знал, что если явится ко мне, так сказать, во плоти, то это снова возбудит ненужный ажиотаж у обитателей новостного зала, которые начнут один за другим заходить ко мне и задавать обычные в таких случаях банальные вопросы. Репортеры — животные стадные.
Я надел наушники и нажал кнопку переговорного устройства.
— Привет, Джек, — сказал Лэрри.
— Привет, Лэрри, — ответил я.
— Итак?
— Что «итак»?
— Что хотел от тебя Крохобор?
Так прозвали Ричарда Крамера из-за того, что он, работая у нас несколько лет назад выпускающим редактором, придирался к репортерам по мелочам и уделял основное внимание правильному оформлению, а не качеству публикаций. У Крамера имелись и другие прозвища, использовавшиеся сотрудниками в зависимости от ситуации.
— Ты отлично знаешь, чего он хотел: уволить меня. И сегодня я наконец сподобился получить соответствующее уведомление.
— Вот дьявольщина! Выходит, тебе дали пинка под зад?
— Совершенно верно. Но запомни, что нынче это называется вынужденным расставанием.
— Тебе, наверное, нужно собрать вещи? Хочешь, помогу?
— Не надо. Мне предоставлено на сборы две недели. Но после двадцать второго я уж точно стану частью истории этой газеты.
— Две недели? Но почему он дал тебе две недели?
Обычно уволенным предлагалось очистить ячейку незамедлительно. Такой подход стали практиковать после происшествия с одним из уволенных репортеров, дорабатывавшим до конца месяца. Он стал появляться на своем рабочем месте с теннисным мячом, который сжимал в пальцах, крутил и тискал, а также бросал об пол или об стену. Только много позже узнали, что мяч у него каждый день был новый и он, улучив удобную минутку, ходил в туалет и спускал его в унитаз. Примерно через неделю после ухода этого парня выяснилось, что в редакции произошел тотальный засор канализационных труб, имевший катастрофические и в прямом смысле дурно пахнущие последствия.
— Две недели даны мне с условием, что я введу в курс дела нового сотрудника, взятого на мое место.
Лэрри с минуту молчал, словно размышляя над тем, насколько унизительно натаскивать человека, пришедшего тебе на замену. Но что касается меня, то я думал об этом в другом ключе. Все-таки двухнедельная оплата — неплохие деньги, а я не в таком положении, чтобы от них отказываться. Это не говоря уже о том, что две недели предоставляли мне время попрощаться как должно со своими коллегами и даже насолить кое-кому из них напоследок. Честно говоря, мне не улыбалось выходить сейчас в сопровождении охраны из зала, держа в руках картонную коробку, наполненную моим нехитрым скарбом. На мой взгляд, это даже более унизительно, нежели
— Значит, он так тебе прямо и сказал? Еще две недели — и проваливай?
— Ну что ты. Он пожал мне руку и заметил, что я очень симпатичный парень и мне обязательно следует попробовать свои силы на телевидении.
— Вот гад, а? По такому поводу просто нельзя не выпить, не так ли?
— Обязательно выпьем. Даже не сомневайся.
— Как все-таки несправедливо…
— В этом мире полно несправедливостей, Лэрри.
— А кого берут на твое место? Похоже, им нужен тип, который не создавал бы никому проблем.
— Анджелу Кук.
— Подойдет. Копам она, во всяком случае, понравится.
Хотя Лэрри считался моим другом, мне не хотелось обсуждать с ним в данную минуту перипетии этого дела. Мне требовалось посидеть в одиночестве и подумать о том, как быть дальше. Я приподнялся на стуле и посмотрел поверх окружавших мою ячейку легких четырехфутовых стенок на других сотрудников. Все они, казалось, напрочь обо мне забыли. Потом бросил взгляд в сторону застекленных офисов редакторов. Крамер стоял в своем «аквариуме» в полный рост и обозревал сквозь стеклянную стену новостной зал. Когда наши глаза через некоторое время встретились, он поторопился перевести взгляд на моего коллегу в соседней ячейке.
— И что ты теперь будешь делать? — спросил Лэрри.
— Я еще не думал об этом. Но собираюсь. Кстати, куда бы ты хотел пойти выпить — в «Биг Ванг» или «Шорт-стоп»?
— В «Шорт-стоп». В «Биг Ванге» я был вчера вечером.
— В таком случае в «Шорт-стопе» и увидимся.
Я хотел уже было повесить трубку, но тут Лэрри задал мне еще один вопрос. Весьма существенный.
— Он, случайно, не сказал, под каким номером ты проходишь?
Вот оно. Лэрри, ясное дело, хотел выяснить, каковы его собственные шансы на выживание в последнем раунде затеянного корпорацией кровопускания.
— Когда я вошел, он начал распространяться о том, какой я хороший работник и как трудно ему было принять это решение. А в конце сообщил, что в списке уволенных я числюсь на девяносто девятом месте.
Двумя месяцами раньше в редакции объявили, что в целях оптимизации расходов и ублажения наших корпоративных богов число постоянных сотрудников будет сокращено на сто человек. Так что я позволил Лэрри озаботиться на минутку вопросом, кто окажется сотым, а сам тем временем снова бросил взгляд в сторону офиса Крамера. Он по-прежнему стоял у стеклянной стены своего «аквариума».
— На твоем месте, Лэрри, я бы опустил сейчас голову пониже, — сказал я в микрофон. — Ибо вешатель в данный момент гипнотизирует взглядом зал, высматривая жертву под номером сто.
Сказав это, я нажал кнопку отключения, но наушники с головы не снял. Полагал, что это удержит кое-кого из коллег от личного визита в мою ячейку. Лэрри Бернард способен в течение пары минут растрезвонить всем нашим приятелям о факте свершившегося «вынужденного расставания», после чего они могли заявиться ко мне с ненужными словами сочувствия и утешения.