Сторож брату моему
Шрифт:
– А вы?
– А мы останемся здесь. Нам тут очень нравится, понимаешь? И мы собираемся здесь побыть – ну, допустим, еще два дня. Потом можешь приходить и поднимать свой флаг: нас здесь уже не будет. Договорились?
– Вам нельзя здесь оставаться, – сказал он. – Это не разрешено, разве я непонятно объяснил?
– Ну ладно, – сказал я хмуро, уразумев, что сквозь его логику мне не пробиться. – В последний раз спрашиваю: смоетесь вы отсюда или придется выгонять вас силой?
Тут он понял, что я говорю серьезно.
– Ты на самом деле не хочешь
– Не вижу повода.
– Но тогда… тогда вам будет куда хуже! Тогда вы, может, не отделаетесь даже Горячими песками, тогда… ну, вам будет очень плохо.
– Тем, кто доживет, – сказал я.
Пока мы с ним перебрасывались этими необязательными словечками, я думал: а почему? Почему надо мне удерживать позицию, раз я не знаю, что в ней ценного? Почему не прекратить войну, не начиная? Зачем я лезу со своими правилами в этот симпатичный, хотя и обреченный монастырь?
– А вот зачем, – ответил я сам себе. – Тут находится что-то такое, что для них очень важно. Не для этих мужиков с самопалами – им известно только, что тут нельзя находиться, и они спешат убедить нас в том, что игра проиграна, чтобы и самим поскорее убраться с запретной территории. Нет, не для них, а для тех, кто послал их. Мы нечаянно нащупали болевую точку в их организме. И те, кто послал сюда дружину, ощущают боль и хотят от нее избавиться.
Но боль бывает и полезна. Что, если мы все же со здешними властями не поладим? Ничего не докажем, ни в чем не убедим? В таком случае – Уве-Йорген прав – нам придется спасать их силой, то есть – вынудить правительство сотрудничать с нами. Нет, мы никак не должны убирать пальцы оттуда, где, может быть, случайно прижали их артерию… Мы останемся здесь.
– Слушай, – недовольно сказал парламентер. – Ты не видишь, что я жду? Сколько я могу стоять так, по-твоему?
– Ладно, – сказал я. – Теперь запомни как следует то, что я скажу, и ничего не перепутай. Мы отсюда не уйдем. А ты отправляйся к своему командованию и скажи, что переговоры мы станем вести только на самом высоком государственном уровне. Понял?
– Нет, – искренне ответил он. – Вам надо сдаваться – почему же ты еще ставишь какие-то условия?
Я махнул рукой: втолковать ему что-нибудь было невозможно.
– Тогда так, – сказал я. – Ты все-таки запомни то, что я говорю. Я постараюсь, чтобы ты унес отсюда ноги живым и, по возможности, здоровым. А ты передашь мои слова своему начальству. Усек? Тогда мотай отсюда.
Не ручаюсь, что он понял все буквально, но тон мой был недвусмысленным. Однако в ответ он только улыбнулся.
– Что ты говоришь! – сказал он. – Оглянись: твои уже готовы сдаться! Они-то знают, что вы проиграли!
Я внял совету и оглянулся.
И в самом деле, наша гвардия уже покинула свои укрытия, оставив автоматы на песке. Молодцы и вправду решили сдаваться – по тем правилам, какие были у них приняты; парни стояли кучкой, безоружные и унылые. Уве-Йорген глядел на них свирепо. Георгий – презрительно, а привыкший прощать Иеромонах был, кажется, даже рад тому, что молодые люди не впадут
– Никодим! – крикнул я. – Подбери оружие!
Он кивнул.
Я обождал, пока он собрал автоматы. И снова повернулся к ожидавшему парламентеру. Тот улыбнулся.
– Ну? – сказал я. – Убедился? Несите все оружие сюда. И ты отдай свое тоже.
– Просят не беспокоиться, – ответил я ему языком объявлений. Медленно снял автомат с плеча и двинул прикладом ему под вздох.
Он не ждал этого, оглянулся и упал, и стал корчиться на песке, откусывая большие куски воздуха. А я повернулся и неторопливо пошел к кораблю. Я уже знал: в спину они стрелять не станут. И вообще вряд ли станут стрелять.
Мои капитулянты стояли, оторопело глядя на меня.
– А ну пошли отсюда! – сказал я сердито.
Они глядели, как побитые песики.
– Как же… – пробормотал один из них. – Они ведь выиграли…
– Повезло вам, мальчики и девочки, – сказал я невесело. – Вы не знаете, что такое война, – и не надо вам знать этого. Бегите куда глаза глядят и постарайтесь не попадаться в руки войску.
– А вы? – нерешительно спросил другой.
– А мы играем по своим правилам. Но они – не для вас. Ну – кругом марш!
Они поплелись прочь.
– Да не туда! – крикнул я им вдогонку. – Шагайте в глубь леса и обойдите их стороной!
После этого они задвигались побыстрее.
Я поглядел в сторону противника. Четыре стрельца тащили нокаутированного мною парламентера в свой тыл. Остальные клацали фузеями, снова изготавливая их к бою.
Мы с Иеромонахом залегли так, чтобы защищать ход, ведущий к кораблю; возможно, нам придется отступить туда и отсиживаться в этом доте.
– Ну, отче, – сказал я.
Инок не услышал; он бормотал что-то, и мне показалось, что я расслышал слова вроде «Одоления на супостаты…». Я даже не улыбнулся: каждый настраивается на игру по-своему. Мне вот достаточно подумать об Анне.
Я покосился на нее: она, конечно, не усидела в корабле и теперь лежала рядом со мной.
– Что вы собираетесь делать? – спросила она с любопытством.
– Хотим доказать, что еще не вечер.
– Но их ведь больше?
– Ничего, – сказал я. – Зато мы в тельняшках.
Я и не ожидал, что она поймет это. Но она не поняла и многого другого.
– Они ведь с вами не согласятся…
– Поглядим, – сказал я, изготавливаясь, потому что противник, оправившись от удивления, стал строиться для новой атаки. Они строились очень красиво и убедительно и собирались наступать тремя плотными колоннами. Мечта пулеметчика, подумал я. Но это будет просто мясорубка.
Я вскочил на ноги.
– Рассредоточьтесь, идиоты! – крикнул я им. – Цепью! Перебежками! Кто же атакует колонной, когда у нас авто…
Но окончания они не услыхали, потому что грянул залп и на меня посыпалась хвоя. Тут же последовал второй – точно так же поверх голов, – и они, не вняв доброму совету, двинулись вперед, а в тылу их даже засвистела какая-то пронзительная дудка.