Гораздо лучше быть простым и ясным,Приняв за благо, что тебе дано.Гораздо проще вечером ненастнымЗабыть, что есть на улицу окно.Но как уйти от тянущего груза,И с ним судьбу свою соединять?Как ласковы глаза твои, медуза,Как больно эту ласковость принять.И я не знаю в мире слаще яда,Мучительных ироний огнецвет:Искать ответ на то, что знать не надо,И верить в то, чего на свете нет.
«Мы возводим каменные груды…»
Мы возводим каменные груды,Запрягаем жизнь в ремни машин,Созидаем вслед за чудом — чудо,Достигая божеских вершин.На морях — винтов огромных лопастьРазрезает грудь глубоких вод,Над землею, презирая пропасть,Пролетает
птицей самолет.От былых построек глинобитных,Каменных пещер, копья и стрелДо владенья сферой волн магнитныхГорделиво человек взлетел.Новый век по старом в буйной тризнеВоздвигает пышные дворцы,Но в столицах, за чертою жизниПрячутся седые мудрецы.Тут — кипучей жизни темперамент,Людных улиц бурная река,Там — старик, иссохший, как пергамент,И пергамент с мыслью старика.Одолела жизнь былые мифы,Стали мифы тусклы и бледны,И старинных книг иероглифыНикому на свете не нужны.Но достигшие земной вершиныНе постигнут мысли мудреца,Что не в силах всей земли машиныОсушить предсмертный пот лица.
«Те женщины, которых я любил…»
Те женщины, которых я любил,И те, что и меня любили тоже,Я вашу память тем не оскорбил,Что новую любовь ценил дороже.Вы не были ни строже, ни верней,Быть может, ни стыдливей и ни чище,Но вся любовь и нежность наших днейВ сравненье с вами так бледны и нищи.И все мечты грядущих перемен,И новых чувств неотвратимый ФатумЯ отдал бы за боль былых изменС их острым и греховным ароматом…
Боксер
За ласку подведенных глазИ обнаженной груди прелестьТы на эстраде разъярясьВрагу мгновенно выбил челюсть.Как кровь тягуча и густа,Ее поток на торс закапал,Когда он зубы изо ртаС глухим проклятьем сплюнул на пол.Но, ощущая так остроВздох опьяненной схваткой девы,Ты сам пожертвовал реброКак некогда Адам для Евы.И дрогнул возбужденный зал,Совсем притихнувший дотоле,Когда с минуту ты лежал,Зубами лязгая от боли…Ты отдыхал, ты изнемог,Стоял он гордо, выжидая,А женский взгляд язвил и жег,Врага изменчиво лаская …Ты не видал ее лица,Губ, нагло смеющих смеяться,Но бешеный инстинкт самцаТебя заставил приподняться.Прыжок. Подавлен тихий стон,Удар в живот и в подбородок,И враг сраженный унесенЗа белый холст перегородок.В зверином возбужденьи лицИ глаз, расширенных до болиПрорвалось ржанье кобылицИ жеребцов, бегущих в поле.Рукоплесканий грянул дождь,И рев восторженных оваций,А ты стоял, как дикий вождьНа белом фоне декораций.А после, в сумраке кулис,Где враг кончался, холодея,Вдруг чьи-то руки обвилисьВокруг твоей могучей шеи…И искусала губы в кровьЖеланий вспененная скрытность,Как будто погружаясь вновьВ свою седую первобытность.Где ветер степью шелестит,Где бой самцов ожесточенныйИ разъяренный взмах копытНад крупом самки покоренной.
Все проходит
Все проходит: и зима, и лето,Злоба, нежность, и желаний дрожь…Как же можно песни петь про это,Как же можно, если это ложь?Так чего же мы блуждаем, мучась,Отравляя свой короткий путь,Если всех постигнет одна участь —В холоде забвенья потонуть?Все проходит… и не оттого лиЯ тебе поверить не могу,Потому что даже против волиВ этом мире все друг другу лгут?Что же так дрожат твои ресницы,Если я, не веря, подойду?Разве мы не можем жить, как птицыВ этом лживом и пустом саду?
«Ты сказать мне можешь «нет» и «да»…»
Ты сказать мне можешь «нет» и «да»,Страсть зажечь лампадой непорочьюЛасковая ясная звезда,Как люблю твое сиянье ночью.Могут быть и радостные дни,Могут утра жечь и нежить тоже,Но ночные звездные огниНикогда душа забыть не может.И когда вплывает вечер в ночь,Распуская шелковые перья,Ты умеешь ласково помочь,Зачеркнуть вечерних слов неверье.И хотя тебя я не достиг,Но уйду счастливым и бессонным,Потому
что был на краткий мигСамым милым, самым озаренным.
«Я не верю больше даже снам…»
Я не верю больше даже снам,Что всегда казались необманными:Если ты приник к иным волнам,Ты еще не взят Иными странами.Я не верю больше в гордость слов,Что веками в наших душах выжжены,Потому что души их творцовБыли так же, как у нас, унижены.Я не верю в синь небесных гор,В вечный ход планетного движения,Потому что каждый метеорБыл частицей света до падения.Что ж сказать о грубом и земномСчастьи, подневольном и утраченном?Разве мы сравним его со сном,Иль со словом, кровью лет оплаченном?Разве нивы, рощи и сады,Как и все земные наслажденияНе отдаст слепец за блеск звезды,Навсегда померкнувший для зрения?Может смерть — последняя ступеньРаспахнет вечерние преддверияИ ее нетающая теньНе обманет нашего доверия?Но и в смертный я не верю сон,Потому что даже в прахе тленияЧеловек позорно осужденНа костер другого воплощения.
Из цикла: «Персидские ткани»
Урмийское Озеро
1. «Спокойно озеро: как золотое дно…»
Спокойно озеро: как золотое дно,А горизонт — полоска светлой саржиИ четкий силуэт плывущей баржиМне виден сквозь раскрытое окно.Ни зыби, ни волны… Даль озера светла,И не пугаясь любопытных взоровУ берега внизу детей айсоровБарахтаются смуглые тела…На пристани движенье, суета:Снуют муши, кули с мукой таская…Шум, говор, крик… и вся волна людскаяИюльским знойным солнцем залита…Налево — группа курдов на песке:Одежда их — ряд четко ярких пятен;Для слуха моего так странно непонятенИх говор на гортанном языке.Причалил пароход, и замутилось дно,Нагрузка началась, слышны лебедки визги,И озера взволнованного брызгиДоносятся в раскрытое окно.
2. «Камни… песок… в горле сухо…»
Камни… песок… в горле сухо.Как дышится трудно.Жгучих лучей беспощаден поток.Солнце палит, а вокруг так жестоко безлюдно.Камни… песок.Труден наш путь; истомленные скачкою кониЕле плетутся, не чувствуя ног…Замерли крики бешеной курдской погони…Камни… песок.Вечер подходит… Глядит с высоты равнодушноНебо, как блеклого шелка кусок…Боже! Как скучно, сухо, безлюдно и душно…Камни… песок…
Александр Перфильев. Стихотворения из сборника «Ветер с Севера». Третья книга стихов. (Рига, 1937)
«Я через ветер родину мою…»
Я через ветер родину моюВоспринимаю сердцем, духом, телом.Он мне поет и я ему пою,Мы одиноки в мире опустелом.Наверно я без родины умру,Умру без родины любимой и знакомой,И так же будут избы на ветруКивать прохожим жухлою соломой.А может быть, соломы больше нет,И избы кроют там железом, толем,Что ж мне шуршать соломой прежних летНад жизненным, давно прожитым полем?И родина как будто бы не та —Расцвет ли это иль другое что-то —Не видя самому, так не сказать спростаПо сведеньям газетного отчета.Один кричит, что все — тюрьма и плен,Другой вещает: все у них чудесно,Но дальше этих толстых личных стенИм ничего, конечно, не известно.Нет, ты пойми сквозь толщину стеныСердца людей, их радость и несчастья,А не смотри на них со стороныКак лютый враг иль верный соучастник.И для меня совсем не в том вопрос,Не в тракторе, соломе или тесе, —А так же ли народ душою прост,И так же ли в душе он правду носит?Я рад, что там какой-нибудь СысойПостиг прогресс, и, прежнему на сменуНа луг выходит утром не с косой,А паровой машиной косит сено.Но… разве лишь в машине вся беда?Мне наплевать на все сенокосилки,Машинами ли живы мы всегда,И в них ли скрыты счастья предпосылки?Я только ветру верю одному,Когда ко мне он с севера подует,И только ветер сердцу моемуПоет о том, что родину волнует…А он поет, поет и говорит,Что на Руси, минуя все колхозы,Неугасимый вечный свет горит,И зреет рожь, и расцветают розы…Не волей тех, кто взялся Русь вестиВ наморднике к марксистским идеалам,А потому, что Русь должна цвести,И им и нам, великим или малым.И я скажу: мне вовсе дела нет,Кто в церковь ходит — юноши ль, старушки,Мне важно то, что больше сотни летТам жив поэт, что носит имя: ПУШКИН.
