Стигматы
Шрифт:
Симон вытер рот тыльной стороной ладони.
— Что эти люди здесь натворили? — спросил он.
— Боюсь, я в вас ошибся.
— А чего вы ожидали? Я думал, вы хотели видеть в этом походе богослова и проповедника, а не мясника.
— Мы не можем все время проводить с псалтырью. Разве наш Спаситель был добр, когда изгонял менял из Храма?
— Он опрокинул их столы; он не рубил их на куски, как для костра. Посмотрите, что натворили эти люди!
— Кротость мы несем слабым и нуждающимся в нашем милосердии. Должны
Рыночная площадь представляла собой просто грязное пространство со скудным фонтаном. На дальней ее стороне дымились руины. Симон с изумлением указал.
— Они даже церковь сожгли!
— Церковь была осквернена.
Стены из известняка были обуглены, а крыша обвалилась. Приближаться было слишком жарко, так как стропила крыши все еще горели на полу алтарной части. Но он узнал запах горелого мяса.
— Что здесь произошло?
— Они были еретиками, — крикнул кто-то за его спиной.
Он обернулся. Жиль де Суассон вел процессию на площадь: горстка пленников, люди Тренкавеля, скованные по запястьям, с петлей на шее у каждого, конец которой был привязан к седлу его боевого коня. За ним следовали его рыцари и отряд пехотинцев.
— Но они искали убежища! Они были в церкви!
— Она больше не была священной. Они были еретиками в месте, которое сами же и осквернили. Поэтому мы ее и сожгли.
— Вы не можете знать, что эти люди, которых вы перебили, были еретиками!
— Они укрывали еретиков, а это одно и то же.
— Если у человека сосед-еретик, это не делает его плохим христианином.
Жиль повернулся к отцу Ортису.
— Отец, наставьте вашего спутника, будьте добры. Он слишком много на себя берет. — Жиль спрыгнул с коня. — Бог узнает своих. Когда все они окажутся на небесах, пусть Его великая мудрость разделит их на спасенных и проклятых. Вы должны понять, отец Жорда, что когда мы так поступаем, это побуждает других быть более усердными в своих молитвах. Этого ведь вы хотите от своей паствы, не так ли? Усердия?
— Сеньор прав, — сказал отец Ортис. — Думаете, добрый христианин мог бы жить бок о бок с Дьяволом?
Симон понял, что спорить дальше бесполезно. Он опустился на колени и начал молиться за души усопших.
— О, избавьте меня от этого благочестия, — сказал Жиль. — Вы хотите, чтобы вашу Церковь спасли для вас, но вам больно видеть, как это делается. Вы лицемеры, все до одного.
Симон посмотрел на кучку пленников, несчастных людей, которые храбро сражались и в конце были преданы своим же байлем.
— Что вы с ними сделаете? — спросил он.
— Они отвергли крест. Поэтому я подумал, что для них будет поучительно узнать на собственном опыте, что то, чего, по их мнению, не существует, все же есть. Вы так не думаете, отец Ортис? — Он
— Они слышали, что вы все мясники, — сказал капитан, — и умоляли нас отпустить их. Мы планировали сдерживать вас еще два дня, а потом сделали бы то же самое, если бы этот грязный пес байль нас не предал.
— Куда они направились?
— В горы. Где вы их никогда не найдете.
Жиль повернулся к Гуго.
— Отправляйся за ними. Они пешие; так что, несмотря на то, что говорит эта блоха, у тебя есть хороший шанс их найти, а когда найдешь, яви им Божье правосудие. — Он снова сел на своего дестрие и развернулся. — А теперь покажите им, что мы здесь делаем с еретиками.
Хорошее лето для мясных мух. Ни у одной из них не было оправдания не растолстеть, не раздуться и не задремать на солнце.
XLVII
Они ехали по старой римской дороге, ведущей через Минервуа, мимо почерневших от дыма и покинутых деревень и каструмов. Первый повешенный на оливковом дереве привлек внимание; после дюжины это стало обыденностью. С каждой лигой Филипп терял частицу своей души. Сколько брошенных младенцев ты делаешь вид, что не замечаешь, потому что не можешь спасти даже одного из них, а видишь их по два десятка в день?
А что насчет солдата, которого они нашли у дороги без ступней и кистей? Филипп все еще слышал его крики и проклятия, когда тот умолял избавить его от мучений. Это сделали с ним христианские солдаты, не в пылу боя, а в качестве средства устрашения.
Но если христианские солдаты совершили такой поступок, каким должен быть его ответ, грешника, коим он был? Оставить ли человека страдать от жажды и позволить стервятникам докончить его, пока он еще жив?
Он спрыгнул с коня, обнажив меч.
— Сделай это! Ради всего святого! — кричал ему человек. — Чего ты ждешь? Прошу, не дай мне так страдать! Умоляю!
Одно дело — убить человека в бою; другое — совершить убийство во имя милосердия. Его люди смотрели, но никто не проронил ни слова.
Человек закричал, перекатился на бок и попытался подползти ближе.
— Прошу, мсье, умоляю! Сделайте это! Я тысячу раз замолвлю за вас слово в раю, но прошу!
«Сколько ему лет?» — подумал Филипп. Лицо его было так покрыто кровью и грязью, что ничего нельзя было разобрать. Боль прорезала на нем глубокие морщины. Ему могло быть и двадцать, и восемьдесят.
Филипп поднял меч, но что-то заставило его помедлить. Не так-то просто убить человека, которого не ненавидишь и не боишься. Когда он уже собирался опустить меч, стрела глухо вонзилась в грудь мужчины. На мгновение он выглядел лишь удивленным, а затем свет покинул его глаза, и он умер тихо и просто.