Чтение онлайн

Симон поник в седле, измученный, жаждущий пить и ослабевший от жары. Отец Ортис поднял руку, чтобы остановиться, и он предположил, что тому нужно отдохнуть. Симон и два слуги, которыми снабдил их епископ, тоже остановились. Солдаты поехали дальше, кроме двух в арьергарде, шагах в двадцати позади.

У дороги стояла женщина, мягко покачиваясь на пятках, прижимая к груди узел тряпья. «Что заставило отца Ортиса остановиться?» — подумал Симон. Ничего необычного. Дорога была полна паломников и бедняков.

Один из слуг

слез с лошади и подошел к ней.

— Что случилось? — спросил отец Ортис.

Он заговорил с ней на langue d’oc — окситанском языке.

— Она говорит, ее ребенок болен, отец, — сказал он.

— Приведи ее сюда.

Наклонившись с лошади, он откинул грязное тряпье, которое она держала в руках. Это был младенец, новорожденный, с огромной и уродливой головой.

— Ребенок мертв, — сказал он.

Она взвизгнула и отпрянула.

— Как тебя зовут? — спросил он ее. — Куда ты идешь?

Она не ответила. Отец Ортис слез с лошади.

— Дай мне ребенка, — сказал он. В его голосе было нечто, заставившее ее повиноваться, какой бы полубезумной она ни казалась. — Ребенок мертв, — повторил он, — и теперь мы должны позаботиться о его душе. Веруешь ли ты в Иисуса, Спасителя твоего, и в Его Святую Апостольскую Церковь?

Глаза женщины были огромными, как у ребенка. Она кивнула. У нее не было сил сопротивляться милосердию отца Ортиса.

— Окропил ли его голову водой священник?

Она покачала головой.

— Тогда мы окрестим его здесь, и он будет похоронен по-христиански, чтобы его душа могла спастись на небесах. Ты часто ходишь в церковь?

Еще один едва различимый кивок.

Отец Ортис повернулся к своим слугам.

— Мы должны похоронить дитя, — сказал он, не обращая внимания на их полное изумление. Земля была твердой, как камень, и Симону казалось, что бедняги вот-вот упадут в обморок, как и он сам. Но они сделали, как им было приказано, выскребая неглубокую могилу из бледной земли.

Отец Ортис совершил поспешное крещение, использовав немного воды из кожаной фляги у своего пояса, а затем достал епитрахиль из сумки на седле и произнес слова отпевания. Все это время двое солдат из арьергарда, которые теперь были их единственной защитой на пустынной дороге, ворчали и качали головами, возмущенные тем, что он так побеспокоил их ради крестьянки.

Младенца положили в неглубокую могилу и засыпали землей. «Лисы или собаки наверняка выроют его, как только мы уедем», — подумал Симон.

Они снова сели на коней.

— А что с женщиной? — спросил Симон отца Ортиса.

— Мы возьмем ее с собой. — Он подвел ее к своей лошади и велел садиться в седло.

— Отец Ортис? — спросил Симон. — Это мудро? — Он, вероятно, имел в виду: «Это достойно?»

— Я пойду пешком.

— Тогда вы должны взять моего коня.

— Нет, это мое решение. Так поступил бы Иисус.

И

вот почему отец Ортис прошел пешком весь оставшийся путь до Безье. Ибо, как он сказал, так поступил бы Иисус, и он не мог поступить иначе.

*

Безье

Когда они прибыли, Воинство крестоносцев уже побывало здесь и ушло. Когда-то в городе жило пятнадцать тысяч душ. Они все еще были там, но уже не жили. Симон не стал утруждать себя их осмотром, но он чувствовал их запах. Ему сказали, что в основном они обгорели; то, что от них осталось, во всяком случае.

Послеполуденный зной тяжело лежал на сожженных камнях, цитадель выдыхала смрад бойни. В воздухе все еще плавали частички серого пепла. Кое-где вверх поднимались черные клубы дыма. Стена собора замерцала и рухнула на его глазах. Воздух был тяжел от гула мясных мух. Стервятники и вороны дремали на стенах, насытившись. Собаки тявкали и дрались за останки, хотя их было в избытке. Ни единого человеческого звука.

— Чудо, — сказал отец Ортис, упал на колени и возблагодарил Бога.

Сен-Ибар

Деревня дремала под жарким солнцем. Серые каменные дома здесь отличались от северных; у всех были изогнутые розовые черепичные крыши, и каждая черепица лежала на такой же, но перевернутой. Карнизы были утяжелены большими камнями, чтобы мистраль не срывал черепицу. Говорили, что так строили свои дома римляне.

Воздух был густым и сонным, пропитанным диким тимьяном. Стрекозы парили среди васильков. Горы Кастилии исчезли в дымке.

Под деревьями лежали спелые фиги, и Жиль де Суассон слез с коня, разломил одну и высосал мягкий зернистый плод. Они все сгрудились под наспех возведенным шелковым навесом, ища укрытия от изнуряющей жары. Над их головами знамя с крестом, увенчанное флёр-де-лис короля Франции, шевельнулось и замерло.

— Что ж, — сказал он, — они отказываются открыть нам ворота. Внутри люди Тренкавеля. Они оскорбляют нас и называют захватчиками и безбожниками.

Роже-Раймон Тренкавель был местным виконтом. Он годами воевал с графом Раймундом Тулузским и привык к вторжениям. Его солдаты знали осаду как летний день.

— У нас достаточно припасов, чтобы продолжать, — сказал Симон.

— Мне нет дела до припасов, мне есть дело до их дерзости. Оставим ли мы гнездо еретиков позади, невредимым, когда я поклялся на святом кресте прийти сюда и искоренить их?

Голос барона был высоким и резал слух. «Странный тип», — подумал Симон. «Ходит как дворянин; ничто не скроет походку человека, проведшего большую часть жизни в седле. Просто он не похож на дворянина, по мнению Симона. Он с севера, из Нормандии, но не темный, как большинство из них. Волосы у него были белые, даже ресницы, и бороды не было. Глаза бледные, почти розовые».