Чтение онлайн

– Мама! Мама! Мне коней подарили!

И в этот момент я почувствовал, что попал… Собственно, идея подарить трофейных коней, седла с которых я заблаговременно срезал, посетила мою голову, когда я подъезжал к аулу. Идея мне понравилась, и я тут же нашел несколько причин, как использовать её с пользой. Во-первых, заручится расположением жителей, во-вторых, расспросить хорошенько: не слышал ли кто о рыжебородом урусе? В третьих, просто переночевать и поесть что-нибудь горячего. И тут выясняется, что коней я дарю какому-то мальчишке. Ну, что болван? – проговорил я себе - Тебе еще повезло, что Ертай тут какой-никакой, а оказался, и подарку от несуществующего Аманжола обрадовался. Я бы на его месте тоже обрадовался. Дареным коням в ж*** не смотрят. Стар я все-таки для таких импровизаций. Ведь не мальчишка, как заяц по временам и весям скакать. Практически всегда готовился, в дневник все произошедшее

записывал, и сам себе из прошлого оставлял, чтобы оказавшись в этом прошлом быть готовым к любому повороту событий. А тут значит, такая вот внеплановая командировка получилась. И где тут дневник в степи оставишь? А? Сегодня это холмик, тут речка, а там дерево. А что было в этой степи лет 300 назад? Если холмик этот еще ветром не намело, и дерево не выросло, а река русло изменила? Да, уж…

Пока я размышлял, ситуация сама собой устаканилась. Вернее укисюшалась. Меня, как дорогого гостя, мамаша Ертая, буквально вцепившись за руку, притащила в своё жилище и налила полную кисюшку кумыса. В белом густом кумысе плавали какие-то черные крапинки. И я, стараясь думать, что это всего лишь кусочки почерневшего жира (кумыс сбивается в большом кожаном бурдюке, и жир быстро окисляется и чернеет), а не насекомые, залетевшие на запах, практически залпом выпил. И надо сказать, напряжение меня отпустило. Кумыс утолил жажду и расслабил тело. При этом голова оставалась светлой и мысли ясными. Не дожидаясь пока я попрошу добавки, хозяйка мне тут плеснула еще. Хм. Такими темпами я тут и заночую. Только бы отец Ертая пораньше из степи вернулся, пока я спать не лег, а то мне сцены ревности и эксцессы не нужны. Хотя кто его знает, как еще может обернуться. Сейчас Батагоз (так звали мать Ертая) принимает меня как посланца Аманжола и вероятнее всего думает, что это родственник мужа. А если у мужа нет в родне никакого Аманжола? И что я тогда буду делать аферист несчастный?

– Выпейте пока чаю дорогой гость, – с улыбкой сказала Батагоз, - Сейчас Ертай барашка зарежет, бешпармак кушать будем.

На улице жалобно заорал барашек, которого 12 летний Ертай уговаривал стать бешпармаком.

***

Наскоро поев у глиняной печи, сложенной прямо у юрты, следопыт сбежал к реке, протекающей неподалеку от стоянки кипчаков. Там он просто сидел и смотрел на быстро текущую мутную зеленую воду. Но крики истязаемых жен беглых пастухов долетали и до сюда. Одна из женщин вместе с детьми успела убежать к родственникам, но нукеры Байрама отправились за ней в погоню. И без сомнений они её найдут. Куда она еще могла сбежать, как не к родителям? Ничто неизменно в этом мире - предательство, боль. Газарчи вздрагивал от криков, словно это его мучили и пытали. А ведь отчасти это было так. Это он виноват, что сейчас бьют женщин. Если бы не сказал, то никто бы их пальцем не тронул, наоборот… Но если бы следопыт сказал, что это работа барымтачи Аблая, то началась бы резня, и в этой войне пострадало бы гораздо больше народа. И плакали вдовы по убитым мужьям, и пухли бы с голоду сироты. Но как не успокаивал себя этими мыслями Газарчи, все равно ему было плохо на душе. Очень плохо. Все внутри переворачивалось, протестуя против насилия. Бог мой! Что же это делается?

В своем теле следопыт ощутил небывалый зуд, словно что ползало под кожей. Он сидел обнаженный по пояс у кромки воды, вдыхая прохладу реки и физически ощущая как она пахнет рыбой, тяжело плюхающей время от времени то там, то тут. Пахнет камышом, илом, пахнет жизнью. А там смерть, их замучают до смерти. Зуд в правой руке стал нестерпим. Газарчи увидел, как из-под кожи у запястья, вдруг проклюнулась толстая волосинка телесного цвета и стала извиваться. Следопыт тут же ухватил её пальцами левой руки и потянул из всех сил. И почувствовал, как этот тонкий червяк струной напрягся в теле. И эта струна проходит через все мышцы до самого плеча. А он все тянул и тянул струну, вот уже вытащил упирающегося паразита примерно на длину локтя, когда тот оборвался и в левой руке остался извивающийся кусок. А то, что осталось в теле, ушло вглубь, и Газарчи перестал чувствовать зуд и движение внутри себя. Кусок неведомого червяка следопыт с омерзением бросил под ноги и стал ожесточенно топтать ногами, стараясь, извести на нет мерзкую тварь.

– Эй! Ты что это делаешь? – произнес мелодичный голос почти рядом с Газарчи. И он обернулся, чтобы встретится взглядом с Сауле.

– Чего молчишь? Я же знаю, что ты умеешь говорить?

Следопыт пожал плечами.

– А что говорить? Просто отдыхал, да змея подползла.

– Где?

Глаза Сауле распахнулись, она отшатнулась, и перышки на островерхой шапке борик смешно заколыхались, придавая ей вид испуганной птицы.

–

Да, нет уже, уползла, - отстраненно улыбнулся Газарчи. Он все никак не отойти от потрясшей его новости, что внутри него живет какая-то дрянь.

– Все ты врешь! Убежал сюда, чтобы криков не слышать? Прячешься?

Следопыт побледнел и кивнул.

– А зачем тогда отцу рассказал, что пастухи его ограбить сговорились?

– Я не мог иначе, - надтреснутым голосом ответил Газарчи прямо смотря в черные глаза Сауле.

– Ты глупый, сказал бы, что ничего не понял и следы разобрать не можешь, и ничего бы не было. А?

– Я не вру никогда…

– Так уж и никогда? – с вызовом спросила Сауле, - А цветы мне, зачем принес?

– Ты мне нравишься…. Очень. Ты достойна этих цветов. Такая же белая и чистая внутри, а глупость, что творится вокруг, тебя коробит, и все думают, что ты злая и взбалмошная. А тебе тяжело в мире, где тебя не понимают.. , - тихо говорил Газарчи.

Сауле слушала следопыта, буквально впитывая каждое его слово, уголки губ её странно дрожали, а черные пронзительные глаза вдруг покрылись поволокой, словно она увидела нечто до сих пор невидимое.

– А ты не такой как все…, - произнесла она тоже тихо, с легкой, невесть откуда взявшейся хрипотцой. Следопыт знал, что так бывает от волнения, - Мне даже кажется совсем чужой, не наш. Из далекой-далекой земли…

Почти прошептала Сауле, и вдруг порывисто коснулась губ следопыта своими губами, и тут же отвернувшись, побежала прочь.

– Это тебе за то, что ты не такой! – крикнула она убегая.

Следопыт не видел её лица, но почему-то был уверен, что оно покрылось румянцем.

***

Под ясным, ослепительным небом с небольшими перистыми облаками, как лебедиными пушинками украшающими синеву бескрайних небес, от края и до края горизонта простиралась степь. Почти ровный стол с небольшими возвышенностями и овражками. В полуденный час, когда солнце опалило все своими лучами, раскалило каждый камешек, каждую песчинку в степи, поросшей низкой пожелтевшей травой, пучками ковыли да полыни, воздух дрожал маревом, поднимаясь вверх от горячей земли. Земли, по которой сновали мириады насекомых. Призрачными тучами вилась мошка, нестройным, но оглушительным оркестром исполняли свою симфонию кузнечики и саранча, которой лакомились быстрые серые ящерицы. Сурки, вечные дозорные степи возвышались столбиками, высматривая, нет ли где врага. А враг в серо-желтой шубе охотился за мышами и подрастающими зайчатами. Лиса буквально стелилась по земле, сливаясь с выжженной травой, подкрадывалась к зайцу, беззаботно обгладывающему кустик полыни. Ленивой трусцой пробегала стая волков. Они мало обращали внимания на мелочь, снующую по степи. Волки шли по следу прошедшей недавно сайги. И они одни из первых почувствовали, как дрогнула земля. Сначала выросло пыльное облако на горизонте, и оно росло, приближалось. И по мере приближения нарастал гул. Земля дрожала под сотнями копыт. И от этого облака все живое в степи разбегалось в разные стороны, старалось спрятаться, скрыться, понимая, что если не успеет, то будет втоптано, раздавлено, вбито копытами в землю. Но меж тем среди степных жителей паники не было, звери заблаговременно расходились в стороны, уступая дорогу. Кто убежал, кто упрыгал, кто попрятался в норы. Одни сурки ныряли в свои норы, лишь, когда от них до мчащегося табуна лошадей оставались считанные метры.

– Гэй! Гэй! – кричали пастухи и стегали кнутами, корректируя направление движение табуна. Пастухов было трое. Один скакал по центру и подгонял отстающих, а двое по краям табуна, справа и слева, не давая табуну рассыпаться и разбежаться по степи.

Взмокшие спины, злые, покрытые пылью лица. Платки, повязанные на головах, превратились в грязные тряпки. Табун гнали всю ночь и почти весь день. Самых маленьких жеребят пришлось бросить, чтобы не тормозили движение. Пастухи не давали отдыха ни себе, ни лошадям, ведь за ними могла быть погоня. И если догонят, им не жить, не видать своих семей, и денег, что им обещано за табун. Но уже скоро... Скоро. За ближайшей сопкой, их должны ждать.

И ожидание пастухов оправдалось. На встречу, табуну из-за сопки с криком выскочили десяток всадников.

– Токта! Токта! – закричал центральный погонщик, и стал останавливаться, успокаивая своего скакуна. Сбавили ход и боковые, разворачивая коней, чтобы соединится с тем, что был посередине. Встречные всадники перехватили управление табуном на себя. Поворачивая табун влево, закручивая на месте, чтобы разгоряченные лошади постепенно сбавили ход.

На встречу к пастухам поскакала группа из пяти человек. Старший из встречающих, в белом войлочном колпаке с загнутыми краями двигался неспешно, всем своим видом давая понять о своей важности.