Стена
Шрифт:
— Чье это? Что это такое, что там написано? — спросил офицер, обращаясь к обоим приятелям.
— Это мое, пан! — Григорий подошел и ткнул пальцем в послание. — В моем родном городе Кельне я подружился с купцом из Англии. Он узнал, что я собираюсь ехать воевать с русскими, и просил отвезти в Москву письмо… когда Москва падет… письмо его другу. Я не мог отказывать. Хотите, переведу, что он там написал?
— Не надо! — поморщился поляк.
— Нет, я переведу… — пьяно настаивал Григорий. — «Сколь редкая и сколь долгожданная возможность отправить вам весточку! Мой дорогой друг…»
— Заткнись!
Но и в постели ничего подозрительного не обнаружилось.
— Ощупайте их одежду! — последовал новый приказ. — Может быть, за поясом? Нет? А в сапогах посмотрели? Что, тоже пусто?
— Седла их коней лежат внизу, — сообщил командиру молодой кирасир. — На них нет ни сумок, ни мешков. Все здесь. Сапоги пустые.
— Хм! — уже с меньшей злостью, но с изрядным разочарованием повторил офицер и вновь повернулся к Григорию. Во-первых, тот лучше говорил по-польски, а во-вторых, явно был пьян меньше, чем его товарищ. — Скажи-ка, вы ведь выехали из Орши вчера вечером?
— Да, ясновельможный пан. Почти ночью. Уже луна взошла, — ответил Григорий и мысленно вознес хвалу Господу: не догадайся он вчера разорвать верительную грамоту из Приказа, сейчас им было бы не отвертеться.
— Ага! А когда ехали окраиной, не слыхали ли выстрелов?
Вот оно! Так и есть… Дело именно в том самом поляке! Но неужто же из-за одного пьяного десятника послали в погоню целый отряд?..
Письмо! Дело в этом злополучном письме, которое Фриц, надо думать, все же выкинул.
— Какие-то выстрелы мы точно слыхали. Похоже, из пистолетов. А потом вскоре нас обогнали два… нет, три всадника.
— Как они выглядели? — быстро спросил пан.
— Я не разобрал, пан. Было очень темно. Они свернули на другую дорогу.
— Дьявол! — вырвалось у командира. — Неужели ушли… Послушай, немец, вчера вечером на окраине Орши убили и ограбили польского офицера. Мне было поручено встретить гонца и проводить… куда надо. Кто убийцы, сколько их было — нам пока не ведомо. Возможно, кто-то ранен: наш товарищ храбро защищался. Если хорошенько вспомните этих людей, какие они с виду, получите по злотому.
— С… срочно вс… вспоминай! — завопил Фриц, едва не поперхнувшись шнапсом. — Я п… видел этих троих только сзади. В черных плащах они были. Все трое. И с наброшенными капюшонами.
— Клянусь Пресвятой Девой, ничего не помню! — сокрушенно воскликнул Григорий.
— Значит, трое… Ну, хоть что-то, — сморщившись, фыркнул поляк, порылся в своем кошеле и сунул прохладные кружочки в жадно подставленную ладонь Фрица.
— Но пан! Здесь не золотой, а крейцер! — возмутился немец.
— За то, что тебе, пьяная твоя башка, удалось рассмотреть плащи и капюшоны, и того много! — офицер развернулся и, звякнув кирасой, шагнул к двери: — За мной, солдаты!
— А выпить с нами! — рванулся за ними Фриц и так неудачно, что опять едва не упал и вновь повис на шее у того же здоровенного кирасира.
— Да чтоб ты лопнул от своего пойла! — рявкнул тот, отталкивая немца. — Я тебе не девка пани Агнешки, чтоб ты меня лапал!
Когда за окном
— Ну, и лихо же у тебя получилось изобразить пьяного! — наконец обрел дар речи Колдырев. — Точно ли ты военный? А не комедиант?
Фриц расхохотался.
— Это у меня давний прием. Я, бывало, так на свидания с Лоттхен ходил. Девушке, в Кельне. Встречались в саду за их домом. Я посвататься хотел, а тут эта история с содомитом и мой смертный приговор…
Воспоминание о своей невольной вине перед Фрицем заставило Григория отвернуться. Сказать, не сказать? «Да нет, — успокоил он свою совесть, — сейчас не ко времени…»
— А почему ты пьяным-то прикидывался, когда к этой своей Лоттхен ходил?
— Да потому, — ответил Майер, — что идти к саду надо было мимо их окон. А у нее ужасно строгий отец! Вот я уловку и придумал: пьяного-то кто заподозрит, что он идет к юной фройляйн? Хочешь?
Он протянул Григорию бутылку.
— Хочу. И выпьем за то, что ты так удачно сообразил выкинуть тот свиток, что был в сумке покойника.
— А я его и не выкидывал. — Фриц сделал большой глоток и протянул бутылку товарищу.
— Как?
— Вот оно, письмо.
Немец сунул руку за ворот рубахи и вытащил пресловутый свиток. От изумления Григорий чуть не выронил бутылку, которую как раз подносил ко рту.
— Как это?! Они же нас обыскивали!
— А вот так. Когда обыскивали, письма при мне и не было, — довольный Майер снова засмеялся, сияя своими великолепными зубами. — Свиток я вынул вместе с патентом, а потом… Помнишь, я два раза упал на верзилу, что стоял возле самой двери? Ну так вот, в первый раз сунул в его сумку свиток, а во второй раз вытащил и спрятал под рубахой.
Колдырев смотрел на товарища с настоящим восхищением.
— Вот так штука! Ловко! А я ничего не заметил.
— Главное — они не заметили! — подмигнул Фриц. — Не знаю уж, какой из меня комедиант, а воришкой я был бы просто отменным. Знал бы ты, сколько раз я подшучивал над приятелями! Чего только им не подсовывал — от любовных записок до вызова на поединок! В казарме бывает скучно, а это казалось мне смешным. Давай-ка зажжем свечу да прочитаем это проклятое письмо. Слишком дорого оно нам стоило, чтобы просто выбросить. Только читай ты: если я еще кое-как могу сказать десяток фраз по-польски, то с их грамотой у меня совсем никак.
Григорий развернул свиток.
«Милостивый государь! — гласило письмо. — Все еще с надеждою и нетерпением ждем обещанного Вами плана подземелий крепости С., коий Вы обещали выслать пятого дня. Цена Вашей услуги остается прежней.
Колдырев несколько мгновений оторопело смотрел на письмо. Он знал польский ну разве чуть хуже немецкого и не сомневался в том, что правильно понял написанное. Но смысл послания не сразу уложился в голове. Это что же выходит? Выходит, в крепости Смоленска, можно сказать, его родного города, — а как еще понять букву «С» из письма! — завелся изменник, который собирается помочь врагу захватить город?! План крепости! Вот это да…