Чтение онлайн

Прижавшись к стене избы, Гюда видела, как бич хлестанул по спине бородатого трэлля, прорвал еще одну дыру в его рубахе, чуть не сшиб трэлля с ног. Ткань на его лопатках окрасилась кровью, но, не обращая внимания на удар, трэлль с размаху навалился на створы. Перекрывающая их балка затрещала. Второй запор рабы уже сломали — длинная, треснувшая пополам перекладина валялась у них под ногами.

— Прячься! — Босая, в одной только нижней рубашке Флоки выскочила из избы, затрясла Гюду за плечо. — Прячься скорее!

Светлые волосы финки окутывали ее плечи, прятали круглые щеки, оставляя на виду лишь нос, губы и глаза. В глазах плескался ужас. Суетливо толкая Гюду

к амбару, Флоки озиралась и испуганно вскрикивала, слыша треск ворот за спиной.

— Если они войдут — смерть, — бормотала финка.

Обеими руками схватилась за дверь амбара, впихнула Гюду внутрь, заскочила сама. В полутьме на княжну пахнуло сеном. Страшный вой сюда доносился глухо, будто издалека.

— Кто они? — спросила Гюда.

Флоки подскочила к сваленным в ворох пукам соломы, принялась копаться в них, пытаясь вырыть себе нору. Солома взлетала в воздух, оседала на ее волосах, на спине, мягко ложилась вокруг босых ступней.

— Берсерки! — всхлипнула Флоки, утерла лицо рукой. — Нас некому защитить. Конунг уехал на охоту… Многие предадут… Трэлли уже предали…

Треск сломанных ворот ворвался в амбарную глушь. Гюда вздрогнула, попятилась, Флоки шмыгнула в выкопанную в сене нору, высунула оттуда лицо. Пухлые губы финки тряслись, маленький нос покраснел и распух, из глаз катились слезы.

Гюда не понимала, почему Флоки так напугана, — Харек Волк тоже был берсерком, но Флоки же не боялась его…

— Прячься, прячься! — Финка выпростала из соломы пухлую белую руку, помахала, призывая княжну укрыться в сене.

Со двора послышался дикий звериный вой, заглушил все иные звуки, упрямо покатился к амбарным дверям. Откуда-то потянуло дымом. Гюда попятилась, неловко споткнулась, на заду отползла к укрытию, в котором спряталась финка, прижалась спиной к соломе. В распахнувшиеся двери амбара хлынули свет и дым. В серых клубах возникла большая тяжелая фигура — темная, неотвратимо могучая, с топором в одной руке и…

От неожиданности Гюда охнула — другая рука пришлого воина была обрублена до локтя. Обрубок охватывала намотанная вкруговую рваная ткань.

Запрокинув голову, воин взревел, шагнул вперед. Лезвие топора прочертило блестящую дугу, Флоки завизжала, метнулась прочь из убежища. Перепрыгнула через Гюду, побежала к выходу. Белая рубашка хлопала по ее босым пяткам, распущенные волосы метались по плечам конской гривой. Вероятно, будь у воина две руки, он просто сгреб бы беглянку, но, не желая оставлять оружие или упускать добычу, он еще раз взмахнул топором. Кровь брызнула на стены, окропила соломенные пучки, теплыми каплями потекла по лицу Гюды. Закрыв голову руками, княжна сжалась, забормотала про себя мольбу к батюшке Велесу, покровителю простых людей. Затем полоснула глупая мысль — «я же княжьего рода» — и она тут же принялась молить о спасении Перуна, властителя княжьих судеб. Припомнила бы и имена урманских богов, да они не лезли в голову.

Рядом что-то грузно шлепнулось. Сквозь пальцы Гюда разглядела залитое кровью лицо Флоки — топор раскроил ее голову почти надвое, и, если бы не кровь, финка была бы похожа на идолище, что стояло у старого ручья в Альдоге. Это идолище рассохлось от старости, и глаза его разделяла широкая черная трещина…

— Уй-и-и-й! — взревел однорукий.

Пред взором княжны, рядом с лицом мертвой финки, возник его меховой сапог. Ощущая неминуемое приближение смерти, Гюда смолкла, опустила голову. Почему-то вдруг вспомнилась Альдога, теплый отчий дом, улыбающаяся мама, крутой берег Волхова, речные брызги, шумное торжище… Мелькнуло в памяти лицо Остюга…

Но вместо

несущего смерть свиста оружия княжна услышала отчетливый женский голос. Вопреки звериному вою однорукого, он вел песню спокойную и ровную, как воды разлившейся в полноводье реки. Плыл над головой княжны, убаюкивал, укачивал.

Гюда не понимала ни единого слова, но песня текла, заворачивая ее в невидимый теплый кокон, утягивая в темную и безжизненную пучину. Однорукий замер с занесенным над головой топором. Медленно опустил его.

Осмелев, княжна покосилась туда, откуда долетала песня. В дверях, держась рукой за косяк, стояла невысокая девка в юбке, подбитой волчьим мехом, рубашке без вышивки рода и широкой безрукавке. Волосы женщины, непривычно короткие, черные, гладкие, распались по ее плечам, очерчивая тонкое бледное лицо с крупным ртом, маленьким носом и широко расставленными, как у рыси, темными глазами. Губы девушки шевелились, издавая звуки, которые обволакивали княжну и, будто путами, сковывали тело однорукого воина. Он медленно обернулся, шагнул к певунье.

Гюда разглядела рваную рану на его боку и кровь, сочащуюся из-под обмотанной тканью культи. Неторопливо, словно передвигаясь против собственной воли, однорукий подошел к темноволосой девушке. Она смолкла, выпростала из длинного рукава узкую ладонь, белыми пальцами погладила его по щеке и, ни слова не говоря, исчезла за распахнутой створой амбара. Однорукий оглянулся на Гюду, полоснул по ней безумным взглядом и последовал за девицей. «Как пес за хозяйкой», — мелькнуло в голове у княжны.

Едва он скрылся, в дверь ворвались двое воинов с горящими факелами в руках. Один ловко подпалил солому у входа, другой, размахнувшись, швырнул факел в дальний угол избы. Сухая солома полыхнула высоким ярким пламенем, огромные языки полезли по стенам. Тот урманин, что зашвырнул свой факел, подхватил княжну под локоть, выволок наружу.

Гюду окружили крики, женский визг, лязг оружия. Отяжелевшие ноги отказывались идти, княжна спотыкалась, падала, вновь поднималась, повинуясь чужим рукам. Под ногами в кровавых лужах валялись мертвые тела, у хозяйской избы, широко разведя согнутые в коленях ноги, лежала какая-то женщина. Она была еще жива, но по ее ляжкам текла кровь. Гюда помнила ее лицо, но никак не могла вспомнить имени. Задранная рубашка обнажала ноги и живот женщины, грязные ладони судорожно стискивали треугольник волос между ног, бессмысленный взгляд вперился в небо. Пробегая мимо, кто-то из берсерков полоснул по женщине мечом. Красная полоса рассекла ее голый живот чуть выше пупа, края раны разошлись, из нее, будто каша из котла, поперли кровь и кишки. Женщина еще шире открыла рот, но вместо крика тихо однообразно засипела.

Из хозяйской избы на двор вышвырнули Тюррни — маленькую и мертвую. Ключи сорвались с ее пояса, упали в грязь. Следом за матерью на землю из дверей вывалился Гутхорм. Светлые волосы мальчишки растрепались, на белом от страха лице черными кругами горели глаза. Губы шевелились. На четвереньках сын конунга подполз к мертвому телу матери, прижался к ее боку, словно надеялся, что она сумеет его защитить.

Невысокий плотный круглолицый урманин выволок в проем дверей Рагнхильд. Волосы красавицы он накрутил на кулак, мотал ее голову из стороны в сторону. В разорванном вороте рубашки была видна грудь Рагнхильд — высокая, острая, с темным кружком соска. Несколько прядей упали дочери конунга на лицо. Кривя губы и в ужасе выпучив глаза, Рагнхильд визжала, пыталась отбиться от своего мучителя, лягаясь по земле ногами. В дыре подола сверкали белизной ее длинные исцарапанные об пол икры.