Старые книги
Шрифт:
— Точно!..
И смеются.
А Светик рассматривает «Житие». Листает тяжеловесные страницы. Разбирает отдельные слова.
— Почитай. Почитай. Бога поймешь, — смеется недоделанный попик.
И тут Бабрыка прибавляет звук — футбол! Вот он, футбол! — слышится рев стадиона. Бабрыка и недоделанный прилипают к телевизору. Это надолго.
Светик уходит с книгой в свою комнату. Там пристраивает ее на столе. Снимает с гвоздика фотоаппарат Бабрыки. При фотоаппарате есть вспышка.
— Начали, — говорит она сама себе. — Приготовить улыбку… Сейчас вылетит птичка!
И не торопясь принимается щелкать. Страницу за страницей. Книга называется «Житие игумена нашего Варсонофия».
А дня через три Светик подходит к Каратыгину. На рынке. Когда дневной жар уже спадает.
— Где ваши бородатые?
— Кто?
— Ну те, двое. Аспиранты. Которым не мешало бы побриться. И помыться заодно. — Светик немножко нервничает.
— Кто вы? — И Каратыгин рассматривает Светика.
Не узнает. Или, может, ваньку валяет?.. У нее милое, привлекательное лицо. У нее большие серые глаза. У нее стройная фигура. Мог бы уже и приметить.
— У меня есть «Житие», — говорит Светик.
Тут же — из ближайшей телефонной будки — Каратыгин звонит. Теперь Светик его рассматривает. Ничего себе мужчина.
Появляются филологи — очень быстро они появляются. Оба взволнованы. Чудаки они все-таки. И конечно, сегодня не умывались.
Светик спрашивает, как их дела с религией. С попиком то есть.
— У нас уже есть четыре сотни. Кое-как наскребли, — жалуются они. — А он уперся, хочет пять. И ни рублем меньше.
— Да, — сочувствует Светик. — Он скорее умрет, чем уступит.
— Скорее ислам примет, — вздыхают они.
И тогда Светик открывает свою бело-голубую сумку. Недавнее приобретение. У Светика, что ни говори, есть вкус к вещичкам.
— Что это?
Светик дает им подержать в руках. Посмотреть. Две фотокопии «Жития».
— Вот, — говорит Светик. — Двести рубликов за фотокопию. Качество — блеск.
— Хорошее качество, — соглашаются те.
— Берите обе — и вам не придется рвать из рук в руки. У каждого будет своя. И пишите себе спокойненько диссертации.
Бородачи колеблются, но только для вида. И от неожиданности, конечно. Они ведь и запрашивали книгу, чтобы ее скопировать. Дело немыслимое! Выгодное! За две сотняги в личное пользование. Хоть на всю жизнь. И хоть сегодня же приступай к чтению!
И рублики при себе — они их вынули. Отсчитывают и дают Светику. Крупные деньги легко считаются.
Светик забирает четыре сотни и уходит. А прощаясь, говорит:
— Только просьба. Ни звука.
— Конечно, — обещают они.
— И если тот попик сунется, ему тоже ни звука.
А
— Представляешь, беда какая, — жалуется он Светику. — Им не нужна книга.
— Худо.
— Хуже некуда. У них, видно, сменилась тема диссертации. А я совсем на мели и голоден… Книга никому не нужна.
Если б Светик умела всхлипывать, она бы сейчас попробовала это сделать. В конце концов, она ему сочувствует. Искренне. Она ведь тоже могла для начала попасть ногой в такую лепешку. Никто не застрахован.
— А ведь они четыреста рублей давали! — сокрушается он.
— А сейчас?
— Сейчас вообще не берут.
— Н-да.
— Хоть в урну выбрасывай. Вон на углу — видишь урну?
Служка закуривает.
— Что дальше? — спрашивает Светик. — Путешествовать отправишься?
— Какое теперь путешествие!
— А куда же?
И служка рассказывает — путь только в Запорожье. Там у него братан. Старший братан. Начальником вроде работает. Надо бы поехать к нему, но денег нет. Совсем нет. А «Житие» никто не берет. Оно, видно, и нужно было только тем двум психам.
— Представляешь, — служка совсем сражен и пал духом, — даже за сотню не берут.
Светик ему сочувствует. Жизнь есть жизнь, что поделаешь. А затем она сама берет у него «Житие». За сотню. Служка счастлив.
— Билет до Запорожья куплю. И на пропитание останется — отлично!
И он тут же меняется, потому что счастье, конечно же, меняет человека. Он начинает клянчить. Клянчить на радостях:
— Набрось червонец. Набрось, Светик… На бутылочку мне, грешному. Чтобы веселее ехать.
— Ладно, — говорит Светик. — На кружку пива.
И она ищет, ищет в карманчике… Тут ей становится жаль беднягу. И не потому, что она перебежала ему дорожку с фотокопиями. А просто так жаль — с неба, ни с того ни с сего. Со Светиком бывает такое.
Она дает ему еще двадцать рублей. Он смотрит — и своим голубеньким глазкам не верит.
— За что, Светик?
— А ни за что… Вали в Запорожье.
День замечательный — блеск, а не день. И склад какой замечательный! Книжный!
Книги загружает в машину старик сторож. Бабрыка ему помогает. А они двое — Светик и Николай Степаныч — стоят в сторонке. И мило разговаривают. Дяденька Николай Степаныч говорит всякие такие слова. И теперь уже не ее, а его сладкие глазки работают не переставая.
— А какая книга? — уточняет Светик.
— Не волнуйся, Светланочка.