Старсайд
Шрифт:
Затем я снова вижу её руку.
Я перевешиваюсь через край, задевая её пальцы, прежде чем её снова затягивает под воду. Нет. Я напрягаюсь изо всех сил, потянувшись к воде, — и лодку снова дергает. Я падаю вперед.
Зейн оттягивает меня назад, обхватив руками за пояс.
— Смотри! Вот она!
Впереди она цепляется за огромный валун. Лодку швыряет взад-вперед, прежде чем нам удается приблизиться к нему.
Зейн затаскивает её в лодку. Она тяжело дышит, её рвет водой, ноги подкошены.
Я
— Ты в порядке?
Кира слабо кивает. Она сжимает рукоять обретенного меча так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она ледяная. Нет времени на разговоры, нет времени вообще ни на что — только держаться, пока лодка несется вперед.
Река вскипает чередой водоворотов. Дождь превращается в безжалостные метательные кинжалы, нацеленные прямо в нас. Ветер воздвигает баррикады. Всё вокруг сговаривается, чтобы перевернуть лодку. Только её магия спасает нас. Мы вцепляемся в борта. Мои руки замерзли и ноют, но я не разжимаю пальцев.
С наступлением сумерек погода становится только хуже.
Я зажмуриваюсь, спасаясь от шторма; я сворачиваюсь в клубок, чтобы сохранить как можно больше тепла. Я думаю о горячей еде, теплых носках и мягкой постели. О магии, о которой когда-то рассказывала мать. Обо всем том, чего у меня, возможно, никогда больше не будет, но я представляю это, пока река, наконец, не успокаивается. Пока дождь не редеет.
Я наконец перевожу взгляд на Киру. Теперь, когда нет сплошной стены дождя и брызг, я это вижу.
Красное. Под ней расплывается лужа.
— Почему ты не сказала?! — требую я, бросаясь к ней и лихорадочно ища источник крови.
Её ноги. Одна из них была буквально разорвана камнем.
Я беру полоску ткани, оторванную от её штанины, и обматываю её снова и снова, так туго, как только могу. Она смотрит на меня тяжелым взглядом.
Веки опускаются.
— Нет, — говорю я, сжимая её ладони. Они ледяные. — Не засыпай.
Уже почти рассвет. Скоро мы будем на месте. Я смогу перевязать раны лучше. Мы найдем помощь. Но ей нельзя отключаться.
Её глаза снова закрываются. Я больно щипаю её за пальцы.
— Расскажи мне… расскажи мне что-нибудь, — умоляю я. Те же слова я говорила сестре, когда та умирала.
Кира затихает. Я щипаю сильнее.
— Расскажи мне о своей сестре, — произношу я.
При этих словах она улыбается.
— Она… — голос затихает.
— Что «она»?
— Она ужасная лгунья, — слабо шепчет она. — В карты её обыгрывают абсолютно все.
Я киваю.
— Что все?
Тишина. Лодка вздрагивает, задев камень.
Мой голос становится громче.
— Что еще?
Она делает дрожащий вдох.
— Она… она ненавидит ложь, но лжет ради меня. Лжет, когда говорит,
Её глаза блестят; она снова открывает их и ловит мой взгляд. Я не отвожу глаз, сжимая её пальцы еще крепче, и она отвечает мне слабым рукопожатием.
— Ей всего двенадцать, но она такая умная. Я воровала для неё книги из руин одного древнего дома. Его разграбили почти полностью, но до книг, конечно, никому не было дела. Каждый раз, когда я уходила на промысел, я приносила одну. А она ждала меня с самой вкусной едой. Каким-то образом она умудрялась готовить картошку так, что та была вкусной даже без соли. Не знаю, как ей это удавалось. — Её вздох сотрясает всё тело. — Я бы всё отдала сейчас за её картофельный суп. Она добавляет… добавляет туда какой-то особенный перец.
— У тебя еще будет этот суп, — говорю я, зажимая обе её ладони между своими, пытаясь передать ей хоть немного тепла. — Что с ней случилось?
Кира хмурится.
— Наша мать… она была зависима от хемдрейка. Она не перестала принимать его, даже когда носила ребенка… и сестра родилась слабой. Хрупкой. Мать бросила её на окраине города, у самого леса, надеясь, что волки заберут её. Я тайком выбралась из дома и принесла её обратно. Начала воровать молоко и кормила её каждый день. Она хватала меня за палец — вот так. — Она обхватывает ладонью мой указательный палец. — И её глаза… она смотрела на меня так, будто я единственный человек во всем мире. И так оно и было… для неё. И остается до сих пор.
Она качает головой.
— Вскоре наркотик убил мою мать, и мы остались совсем одни. Сестра всегда была болезненной. Она не могла выходить из дома, но была умной и способной — начала ткать на продажу. Между этим и моим воровством мы как-то обустроили свою жизнь. Но потом… у неё появились те же признаки, что были у матери. Одышка. Неконтролируемая дрожь. Я откладывала всё, что удавалось украсть, чтобы привести в дом лекаря, но он сказал, что помочь ей невозможно. Её легкие слишком малы. В один из ближайших дней она просто задохнется. Единственная надежда…
— Это магия, — закончила я за неё.
Она кивает.
— Я знала, что Квестрал приближается. Я пообещала торговцу долю от своего выигрыша, если он приютит её. Он согласился. Я не говорила ей до самого последнего дня, и ты… ты бы слышала, как она кричала на меня. Как она твердила, что сможет пережить собственную смерть, но не мою…
Она смотрит на меня. Её глаза остекленели и полны отчаяния.
— Ты не умрешь, — говорю я, сжимая её руку крепче. — Имя. Назови его.
Слезы бегут по её лицу.