Спящие
Шрифт:
Девушка крепко спит, пока на других этажах женщины благополучно разрешаются от бремени. Спит, пока рождаются дети. Спит, когда в дальней палате умирает старик – умирает вполне ожидаемо, в окружении семьи и священника.
Она не просыпается ни на рассвете, ни на закате.
Однако в первые несколько часов врачи не находят никаких отклонений. Обычная девушка спит самым обычным сном.
После все будут недоумевать, почему приборы не отреагировали на ухудшение состояния. Известно одно: за долгие часы пребывания в госпитале слабое дыхание Кары делается
И никто не объяснит, почему мониторы не зафиксировали последние удары ее сердца.
3
Девочки постоянно плачут и всю ночь не смыкают глаз. В спортивных костюмах и тапочках, они сидят на жестком ковре в чьей-то комнате, держатся за руки, пьют чай. Если бы мы спохватились раньше, причитают они. Если бы прислушались к жалобам Кары! На уме у всех только одно: мы должны были догадаться. Должны были что-то предпринять. Возможно, тогда Кару удалось бы спасти.
Парни притихли и с удвоенной силой налегают на дешевое пиво, купленное по поддельным удостоверениям. На первых порах они прячут руки в карманы и сторонятся сокурсниц, словно ощущая в их непринужденной солидарности и переплетенных пальцах всю историю женских страданий, все искусство скорби, отточенное многими поколениями.
Девочкам претит наряжаться. Претит краситься. Они не моют голову, не бреют ноги, забытые линзы плавают в растворе. Вместо линз надеваются очки. Парни с удивлением выясняют, что очки носят больше половины сокурсниц.
Бедная ее мама, повторяют девочки, прижимая колени к груди, точно горе сделало их еще моложе. Они представляют собственных матерей. Представляют, как раздается звонок на их собственных кухнях в других штатах: Аризоне, Небраске, Иллинойсе. «В голове не укладывается, – перешептываются девочки. – Просто не укладывается в голове!»
Похороны состоятся в Канзасе. Слишком далеко, не наездишься.
– Надо как-то поддержать ее родителей, – предлагает одна из девочек. Родители приедут завтра забрать вещи Кары. – Давайте купим цветы.
Остальные с готовностью соглашаются. Все испытывают острое желание проявить благородство. Появляется запал. Вот она, жизнь, самая суть, без прикрас, разобранная по косточкам.
Девочки останавливают выбор на двух десятках белых лилий. К букету каждая добавит карточку с соболезнованиями.
Больше ничего толкового на ум не приходит, однако тяга к действию не ослабевает.
Всех вдруг охватывает новый порыв великодушия. Какими мелкими, пустыми кажутся теперь прежние заботы. Ссоры забыты, обиды прощены, две подружки мирятся по телефону с бывшими парнями – своей школьной любовью, которую, как они до сегодняшнего дня думали, уже переросли.
Но даже на этом девочки не успокаиваются. Им хочется сделать еще что-нибудь полезное.
Когда в коридоре появляется Мэй – руки сложены на груди, голова опущена, черные волосы заплетены в косу, – однокурсницы впервые замечают ее по-настоящему. Она не должна корить себя, соглашаются все. Никто не помнит, как зовут эту китаянку или японку, делившую комнату
– Надо сказать, что ее вины тут нет, – шепчет кто-то из девчонок. – Пусть не терзается.
Однако никто не трогается с места.
– Она вообще говорит по-английски? – спрашивает одна.
– Конечно. Она вроде местная, – отвечает другая.
Из соседней комнаты доносится аромат попкорна, разогретого в микроволновке. Занятия решено пропустить.
Днем приносят корзину с лилиями – она куда меньше, чем рассчитывали девочки. Напрасно они надеялись выразить цветами то сокровенное, для чего не смогли подобрать слов.
У родителей Кары бледные и осунувшиеся лица. На матери серый свитер, внешне она копия Кары, разнится лишь кожа. Отец – бородатый, во фланелевой рубашке. Наверное, лет тридцать назад он ничем не отличался от здешних парней – сунув руки в карманы, точно так же топтался бы на пороге, не догадываясь о том, что ждет впереди.
Родители медленно собирают вещи. При виде осиротевших супругов девочки робеют и прячутся по комнатам из страха ляпнуть какую-нибудь глупость. Гробовую тишину на этаже нарушает лишь треск отрываемой клейкой ленты, звяканье пустых вешалок и тихий шелест платьев, укладываемых в коробки.
Наблюдая издалека за скорбной четой, девочки скоропалительно принимают возрастные признаки – глубокие морщины на лбу у отца, темные круги под глазами у матери – за проявление горя. Возможно, девочки отчасти правы: лица родителей несут отпечаток прожитых лет, именно прожитые годы и привели их к трагической развязке.
Мать и отец Кары разговаривают хриплыми, надтреснутыми голосами – как больные. Внезапно у матери вырывается отчаянный возглас.
– Ричард, прекрати! – всхлипывает она. – Ты его порвешь!
Тогда Мэй вытягивает шею и смотрит на них, точно издали, хотя в некотором смысле так и есть.
Отец пытается свернуть в трубочку один из постеров Кары с черно-белым изображением Парижа. Постер пришпилен к стене кнопками и куплен – Мэй это точно знает – в университетском магазинчике в первую неделю учебы. Плакат примелькался настолько, что Мэй стала ассоциировать Кару с приятельницами с гламурными красавицами на фото: они весело смеются, стоя под проливным дождем на мостовой.
– Угомонись, – умоляет мать. – Пожалуйста.
Отец беспрекословно затихает.
Мэй медлит в коридоре. Мама непременно посоветовала бы ей представиться. Однако ноги точно прирастают к полу при виде отца Кары. Невыносимо видеть, с какой тоской он смотрит в окно – отец Мэй смотрел бы точно так же, – как не знает, куда девать руки. Невыносимо видеть, как он теребит бороду, съежившись в углу. Мэй скрывается в своей новой комнате, так и не заговорив с ними.
Калеб единственный отваживается подойти к родителям Кары. Высокий, худощавый, с каштановыми волосами и веснушками, Калеб изучает английскую филологию и чуточку серьезнее других ребят.