Чтение онлайн

Злобич пытался думать только о плане прорыва, о подготовке позиций для предстоящего боя, но его одолевало множество других мыслей: каково положение на флангах бригады, как идет бой с десантом? Вспоминались мать, Надя, другие родные и близкие… Сколько неотступных забот! И как трудно сейчас сосредоточиться на главном, неотложном…

Дорога сбегала вниз. Вокруг нее, на крутых обочинах, виднелось человек сорок партизан, преимущественно старики и женщины; они только недавно закончили работу. Одни из них счищали с лопат землю, другие, держа в руках пилы и топоры, выходили на дорогу, собираясь в одно место.

Злобич направился было к ним, но остановился — из придорожных кустов

к нему спешил, прихрамывая на левую ногу, раненную еще во время выхода гарнаковцев из днепровского окружения, начальник штаба бригады Семен Столяренко. За ним шли еще два партизана.

— Земляные работы, минирование и маскировка закончены. Все сделано по плану. Прошу посмотреть, какая мышеловка подготовлена.

— А захочет ли немец лезть в нее? — спросил Злобич не столько Столяренко, сколько самого себя. Он критически осмотрел дорогу и ее обочины. — Местность для засады здесь неплохая, но в отрядах Перепечкина и Зарудного, как мне рассказывали, выбраны лучшие позиции.

— Да, там удобнее для боя, но здесь позиции оборудованы лучше. Антон Калина постарался как следует.

— Сейчас увидим.

Большак, круто спускаясь вниз, образовывал широкую впадину. По середине ее протекал узкий, но глубокий ручей, который выходил из леса и в своих высоких берегах бежал к речке. Берега ручья соединялись небольшим каменным мостом. Вокруг дороги виднелись котлованы, оставшиеся здесь после дорожно-земляных работ, старые окопы, размытые водой.

Взгляд Злобича остановился на высоких молодых елках, стоящих на левой стороне дороги. Они казались ему неестественными в этом месте, и он, протянув руку, спросил у Столяренко:

— Там что — позиция для артвзвода?

— Да.

— Маскировка неудачная. На поле елки низкорослые, разлапистые, а эти — как жерди. Сразу видно, что из леса принесены… Так?..

— Действительно так. Хотя вряд ли враг заметит эту мелочь.

— Возможно, и не заметит, но на его глупость нам перед боем нечего рассчитывать.

— Правильно, Борис, надо переделать.

— И еще, вот там, под сосенкой, песочек желтеет… Видишь?.. — показал Злобич вправо, в сторону леса.

— Вижу… Микола! — повернулся Столяренко к своему адъютанту. — Беги и скажи, чтоб сейчас же замаскировали.

Злобич слез с седла и передал коня Турабелидзе.

— Поезжай, Сандро, вниз… к мосту. Подожди там, — затем обернулся к Столяренко и взял его под руку. — Как видишь, Семен, успокаиваться нам рано, оборудование позиций надо улучшить. Давай прогуляемся по обочинам, критическим глазом осмотрим приготовления.

— Давай, — согласился Столяренко. — Только пойдем быстрей, а то я хочу успеть в отряд Перепечкина.

— Правильно! А я собираюсь побывать у Зарудного. — Злобич взглянул в узкие, как щелочки, глаза Столяренко и горячо добавил: — Пока есть время, нам, Семен, надо нажимать на все педали, надо толково подготовиться к прорыву.

Они перескочили через кювет и взобрались на придорожный пригорок.

От Калиновки снова донесся гул самолетов.

— Хоть бы из-за этого десанта не сорвалась наша засада. Камлюк может отозвать нас. Как ты думаешь, Борис?

— Трудно сказать. Но пока другого приказа не поступило, мы должны выполнять этот, — ответил Злобич и быстро зашагал вперед.

Одеяла, натянутые на окна после того, как ночью невдалеке от штаба разорвалась бомба и воздушной волной выбило все стекла, словно паруса раздуваются от порывистого сквозняка. В простенке шелестит географическая карта с обозначениями линий фронта. В комнате холодно и темно. Но это как будто нисколько не мешает

работать Камлюку. Склонившись над столом, он быстро пишет, откладывает в сторону страницу за страницей. Изредка он поднимает голову, задумчиво смотрит, но, как только мысль определится, его помятое от бессонницы лицо снова слегка проясняется. Тогда Камлюк одним движением подтягивает на плечах шинель, упрямо сползающую на спинку стула, и по-прежнему быстро продолжает писать.

На краю стола лежат немецкие газеты и листовки, их на рассвете привезли в штаб партизаны агентурной разведки. Камлюк почти все их перечитал.

В одной из газет сообщалось, что окруженные на Калиновщине партизаны уже полностью разгромлены. А в листовках, разбросанных сегодня ночью с самолетов, фашисты призывали сложить оружие. «Дальнейшее сопротивление бессмысленно. Кто хочет жить, тот должен покориться, — писали они. — Ваш Камлюк это понял и вчера добровольно перешел к нам. Что ж после этого остается делать вам, рядовым партизанам? Послушайтесь своего опытного руководителя, берите с него пример, переходите к нам». В конце листовки приводилось сочиненное фашистами обращение Камлюка к партизанам и населению района.

— Вот она, геббельсовская пропаганда! На дураков рассчитана! — возмутился Камлюк, прочитав листовку. — Ишь, чем задумали нас дезорганизовать.

Все в нем кипело от ненависти и негодования. Некоторое время он взволнованно ходил по комнате, потом с отвращением отбросил на край стола листовку, сел за стол и начал писать.

Закончив, он некоторое время сидел молча, затем позвал Гудкевича:

— Сенька, вызови ко мне Гусаревича.

Сенька молча кивнул головой и вышел. Слышно было, как к штабу кто-то подъехал. Камлюк, отвернув край одеяла, выглянул на улицу: мимо окна прошел Струшня. В его походке чувствовалась большая усталость. «Видимо, умаялся от поездок по отрядам», — подумал Камлюк и двинулся ему навстречу.

Струшни не было в штабе соединения со вчерашнего дня, из Калиновки он выехал, как только стало известно о прорыве у Нивы. Срочность этой поездки вызывалась рядом обстоятельств. Дело в том, что почти одновременно с сообщением о прорыве в штаб соединения дошли и другие тревожные сигналы: будто бы на нивском участке обороны плохо организовано взаимодействие между отрядами, будто бы Поддубный мало считается с планами командиров соседних отрядов и часто действует по своему усмотрению. «Страшные сигналы, если они соответствуют действительности! — сказал Камлюк, провожая Струшню. — Выясни все, Пилип, и если только это правда, то каждого, кто самовольничает, отстраняй от обязанностей командира, на месте наказывай». Немало нашлось для Струшни дел. Надо было и с этими слухами разобраться и, главное, на месте решить, как организовать дальнейшие оборонительные бои, чтоб задержать продвижение врага. Всю ночь Струшня пробыл у поддубновцев. Сегодня на рассвете он навестил отряды Погребнякова и Ганаковича и вот теперь вернулся в Калиновку.

— День добрый, Пилип, — встретил его на пороге Камлюк. — Устал вижу.

— Досталось, Кузьма. Полсвета объехал! — сдержанно усмехнулся Струшня. Он взглянул на жбан, стоявший на табуретке в углу, подошел к нему и, не отрываясь, выпил большую кружку воды, потом отдышался и, присев к столу, заговорил: — Фашисты бешено нажимают, особенно на отряд Поддубного. Атака за атакой с танками и пушками. Просто удивляешься — как только поддубновцы и их соседи сдерживают такой напор. Теперь у них хорошо налажено взаимодействие. Если и отступают, то соблюдая порядок, спокойно… Все там были виноваты, а Поддубный больше других. Произошла неудача — ну и стали упрекать друг друга за разные недосмотры.