Чтение онлайн

— Успокойся, мы здесь не за этим, — прошептал тот. — Прошу прощения за моего сына, нам не нужны неприятности.

— Не нужны неприятности! — эхом отозвался мужчина, явно разочарованный тем, что драка срывается. — Ты лучше своего ублюдка учи, или его научат другие.

Мирча дёрнулся было, но пальцы на его плече сжались сильнее.

— Тут полно полиции, — спокойно сказал Кэлин, и только те, кто хорошо его знал, почувствовали ярость в его голосе. — Хочешь проблем? Я — нет.

А вокруг волновалась толпа. Люди были недовольны заминкой и толкали спорщиков дальше, ближе к постаменту, на котором мрачно возвышалась виселица. За ней расположилась добротно сколоченная

трибуна, на которой установили два больших кресла, напоминавших троны, и их обивка заказала в сером свете пасмурного дня особенно яркой. Справа и слева выстроились в ряд стулья поменьше и попроще. Многочисленные полицейские сдерживали толпу, не давали ей слиться в одну массу, заполонив все дороги. Люди оттеснили Мирчу и Кэлина от жаждущего драки мужчины, и ссора потухла сама собой.

— Занимаем позиции, — сказал он Тане и Мирче. Им нужно было встать по левую сторону от дороги, по которой повезут осужденную, примерно в третьем ряду, чтобы наблюдать за происходящим, но не высовываться. Таня крутила головой, с интересом и страхом наблюдая за растущей толпой и приготовлениями, неспешными, равнодушными, отточенными до автоматизма.Палач (без маски-конуса, к сожалению Тани) проверял механизм, мужчина в длинном сюртуке раскладывал по креслам наблюдателей какие-то бумажки, полицейские следили, чтобы люди вели себя прилично. А зрители волновались, разговаривали, шумели и смеялись, будто пришли не на казнь, а народное гуляние.

— Слышал, Рада замуж выходит. Да что, косая! И на такую жених сыскался, там родители приданое за неё дают такое, что тебе и не снилось.

— Ба, сестрица! Сто лет тебя не видела. А я смотрю, бородавок у тебя только больше стало…

— Я и говорю, что нынче рыба в Лирое не та. Ушла вся рыба. А все знаешь почему? Все из-за этих…

Люди обсуждали родных и знакомых, мясо, молоко и фабрики, радовались встречам и ссорились, в общем, вели себя так, будто казнь — это отличный способ встретить старого друга и в общем прекрасное мероприятие. А Таня стояла, замерев, посреди воплощенного сюра, не зная, куда смотреть и как спрятаться от происходящего.

— Какого Бурунда?! — прорычал вдруг Кэлин. — Анка, Тома!

Таня вздрогнула. Проследила за направлением взгляда Кэлина и увидела в той части толпы, что была отделена от них широкой дорогой, маленьких призраков. Они проскользнули вперед, словно два угря. Анка казалась особенно хрупкой в безжалостном дневном свете, она держала за ручку восторженного Тому.

— Анка, бесы тебя подери! — громче закричал Кэлин, и девушка услышала его, безошибочно вычленила знакомый голос из толпы. Испуганно оглядела и наконец нашла среди людей перекошенное от злости лицо Кэлина. Она испуганно выпучила глаза, что-то зашептала в оправдание, но её не было слышно. Заиграли трубы, и возмущенный окрик Кэлина потонул в восторженном рёве толпы. На площадь выехала повозка, запряженная лошадьми, на которой была установлена клетка, но больше пока ничего увидеть не удавалось.

— Не волнуйся, — прокричала Таня в ухо Кэлину. Ей пришлось встать на носочки и держаться за его рукав, чтобы дотянуться. — Я глаз с них не уберу!

Он посмотрел хмуро, недовольно, но кивнул: выбора все равно не было. А повозка тем временем катилась по коридору, который образовала толпа, сдерживаемая полицейскими, и Таня наконец смогла увидеть, кто сидит внутри. Самая обычная женщина в серой хламиде забилась в угол в тщетной попытке спрятаться от толпы, пожирающей её сотнями глаз. Раздались возгласы, улюлюканье, что-то врезалось в прутья клетки и закапало красным на дорожные плиты. Помидор. Таня содрогнулась, и в тот

же момент один из полицейских забасил, перекрикивая гул толпы:

— Кто кинет, пойдёт следом!

Слава богу, подумала Таня, хоть что-то адекватное в обстановке, которая от начала и до конца являлась сюрреалистичной. В несчастную женщину никто больше ничего не бросал, потому что вниманием толпы резко завладело другое событие: на трибуне появились судьи. Первыми вышли незнакомые Тане мужчины и встали рядом со своими стульями, а затем перед толпой предстали двое мужчин, и от их вида у неё перехватило дух. Одним из них был Денри, и в том не могло быть сомнений: его шевелюра казалась почти красной в жидком дневном свете. На нём был ослепительно-белый костюм, камзол с начищенными до блеска пуговицами и серебристыми эполетами с длинными кистями. Короткую накидку, скрепленную цепью, он набросил на одно плечо. Денри замер, высокий, стройный, и взирал на толпу сверху вниз. Таня не могла разглядеть его лица, но почему-то представляла, как он ухмыляется, и оттого яростное пламя в груди жгло все сильнее.

За ним вышел Мангон, и люди вмиг притихли и даже как-будто сжались. Он ступал по деревянному настилу неспешно, громко чеканя шаг, и черная мантия с золотым узором по краю развевалась в такт его движениям. Казалось, что руки его были затянуты в перчатки, но Таня знала, что они покрыты дорогой черной краской так плотно, как второй кожей. Его лицо пряталось в тени капюшона, но она была уверена, что янтарные глаза его густо подведены темным, и вниз по щекам тянутся траурные дорожки, будто от слез. Мангон не красовался. Остановился, окинул взглядом толпу и одним движением руки позволил мужчинам сесть, а затем сам опустился на трон, и Денри последовал его примеру.

— Он надел белое, — зло зашипела Таня. — Поверить не могу!

— Или этот дракон тупой, — откликнулся мрачно Кэлин, — или все происходящее для него — праздник.

Тем временем повозка с клеткой добралась до помостей. Решетка открылась, и двое полицейских под руки вывели осужденную, помогли ей подняться к виселице и поставили перед судьями.

— Лойса Доске! — Таня вздрогнула, когда услышала хриплый голос из ниоткуда и одновременно отовсюду. Она испуганно огляделась.

— Не пугайся, это микрофон, — улыбнулся Кэлин и коротко сжал её пальцы, пытаясь приободрить.

— Микрофон? Откуда бы ему тут взяться?

Но приглядевшись, она увидела небольшую стойку и за ней судебного служащего. Он говорил в большой круглый микрофон, и невидимые из толпы колонки разносили его хрипящий, временами глухой голос над площадью Собраний.

— Ты обвиняешься в покушении на жизнь Верховного Кардинала, Генерала Иллирии, возлюбленного сына Великой Матери, прославленного и превозносимого Адриана Мангона. В соответствии с законами Илирии ты приговариваешься к смерти через повешение. Приговор обжалованию не подлежит, помилование невозможно. Ты лишаешься права последнего слова по воле дэстора Мангона.

Служащий свернул документ, и толпа загудела. Сначала по ней прокатился неуверенный ропот, но он нарастал, стал громким и почти физически осязаемым, и вот уже люди кричали то ли от возмущения, то одобрения. Мангон протянул руку вперед, будто приглашал несчастную Лойсу на танец, и полицейские подтолкнули её вперед, к скамеечке под равномерно раскачивающейся веревкой.

— Это безумие, — процедила Таня, прикрывая глаза рукой, будто у неё вдруг разболелась голова.

— Будь внимательна, — сказал Кэлин. Голос его звенел от напряжения, он не отрывал взгляда от происходящего на помосте и Таня удивленно подняла на него взгляд.