Чтение онлайн

— Извини, друг Станислав, но в этом вопросе я тебе вряд ли чем-то смогу помочь! — честно ответил я другу, останавливая машину напротив его дома. — Я не Хоттабыч, дружище, я только учусь!

Старлей Гриненко никак на мои слова не отреагировал. Погрузившись в себя, он думал о чем-то своём и всем своим видом демонстрировал унылую сосредоточенность.

— Ты извини, но во двор я заезжать не буду, там у вас и вправду, тесновато от легкового автотранспорта! А завтра я за тобой обязательно заеду! Не стоит твоим нечеловеческим лицом граждан пугать в общественном транспорте.

Не дожидаясь от друга реакции на озвученную

заботу о советских гражданах, я нажал на газ. Сразу, как только тот покинул салон машины и хлопнул дверцей. Дел у меня на сегодня и в самом деле хватало с избытком.

Отметив в зеркале заднего вида лёгкую обиду на лице своего верного соратника, я ловко вырулил от бордюра влево и двинулся в сторону трофейного гаража. Ранее принадлежавшего беглому майору. Тому самому, из городского отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Ныне покойному.

Дома я появился только через два часа. И почти сразу же пошел мыться. Мне казалось, что затхлым плесневелым смрадом гаражного погреба пропахли не только моя одежда и волосы. У меня было такое ощущение, что картофельно-овощной гнилью провонял изнутри мой дыхательный аппарат и весь остальной ливер.

Чтобы подготовиться к среде, мне пришлось обстоятельно переворошить гаражный погреб убиенного майора. Сгнившие до вонючей осклизлости морковь, картошку и прочее овощное довольствие я оставил на месте. А коробки с тушенкой, точно так же, как и прочие консервы из разряда советского дефицита, пришлось из подполья поднять наверх.

Ломать голову и изобретать чубайсовский нано-велосипед я не стал. Решил не мудрствовать и пойти уже однажды проторённой тропой. Но, если в истории с Юрой Черняевым подпольные посиделки мясокомбинатовских маргиналов я пустил на самотёк, то сейчас подобная вольность была бы абсолютно неуместной.

— Фу! Придётся стирать! — брезгливо морща свой изящный, но любопытный нос, покосилась Лиза на сваленное на пол коридора форменное обмундирование, — По каким это помойкам ты сегодня лазил?

— Не по помойкам, а по городской свалке! Забыла, что я лучший следователь этого города? Я трупы криминальные на свалке откапывал! — горестно вздохнув, не счел я нужным разубеждать свою приёмную племянницу в её, полных девичьего романтизма фантазиях. — Их там еще три или четыре осталось. Разной степени разложения. Полный набор! Внутренности, кишки, черви… И я, кстати, завтра опять туда поеду. Так что, если тебе это так интересно, то могу и тебя с собой взять! — дружелюбно предложил я Лизавете познавательную экскурсию.

Вздорная урюпчанка поначалу вытаращила на меня свои, стремительно теряющие нахальство, глазищи. А затем, видимо, нарисовав в уме аппетитный натюрморт из полуразложившихся трупов и ползающих по ним опарышей, а так же благоухающие горы пищевых отходов, неожиданно посерела лицом. Она вдруг зажала рот ладонью и метнулась к двери в туалет.

А я, с чувством глубокого удовлетворения от хорошо выполненной работы и подтянув резинку трусов, бодро шагнул к ванной. Про ужин я решил поинтересоваться у пельменницы чуть позже. Не то, чего доброго, еще заблюёт всю кухню.

— Серёжа, ну ты же взрослый человек! — донеслось мне в спину, — А Лизонька еще совсем ребёнок!

Пришлось тормознуть и повернуться. В дверях залы, всем своим профессорским видом источая укор и неодобрение, стояла грустная Левенштейн.

— Извините, Пана Борисовна! —

покаянно склонил я голову, соглашаясь, что немного переборщил с военно-морским юмором в процессе воспитания урюпчанки, — Голова уже совсем ничего не соображает! День был тяжелый, вот и лезут изо рта разные глупости!

— Эх, Серёжа, Серёжа! — с печалью матери, провожающей на БАМ единственного и придурочного сына, молвила мне тётка, — Зря ты так с ней, у неё и так жизнь непростая!

Я снова поддёрнул резинку трусов и, как пленный немец в заснеженном сталинградском котле, капитулируя поднял руки!

— А, что это были за люди, Сергей? — вдруг пристально взглянув мне в глаза, задала неожиданный вопрос Пана, — Я про тех двоих, про коротко стриженных спрашиваю. Которые с тобой вчера заходили? Они тоже из милиции?

— Можно и так сказать, — замявшись на секунду, ответил я проницательной тётке, — Эти товарищи тоже служат отечеству, но только по другому ведомству. Они из тех, которые с пулей в голове, — пространно уточнил я и бочком-бочком попытался удалиться в сторону ванной.

— А ну-ка, погоди! — решительно осадила меня дотошная Левенштейн, — С какой это еще пулей? Будь добр, Сергей, объяснись! Рассказывай, кто они, эти люди?

Голос исторической профессорши затвердел до такой степени, что я не посмел проигнорировать её любопытство. В конце концов, это я в её доме квартирую, а не наоборот. И это по моей милости в её дом вчера ввалились костоломы из «спецуры» нашей непобедимой и легендарной. Или из войск внутреннего пользования. Что принципиальной разницей не является и какого-то облегчения моей судьбе не обещает. Точно так же, как судьбам Лизы и Паны.

— Это были ребята из одной армейской структуры, с которой мы ведем совместное расследование, — на ходу был вынужден я импровизировать, — Скоро все эти следственные действия завершатся и я буду посвободнее! — мне пришлось натянуть на лицо беззаботную улыбку, — Пана Борисовна, а может, на следующей неделе сходим куда-нибудь? В театр, например, или в филармонию? Уверен, что Лизе это только на пользу будет!

Судя по тому, как сначала удивлённо вытянулось, а потом недоверчиво склонилось набок лицо Паны, палку я всё же перегнул. Нет, не следовало мне упоминать всуе театр, а уж тем более, филармонию. Не принял умнейший мозг иудейской профессорши такую несочетаемую несуразицу. Где я, а где филармония, мать твою армейскую за ногу! Реакция на мою промашку последовала незамедлительно.

— Скажи мне, Сергей, кто они, эти двое?! — уже более настойчиво вопросила меня тётка. Она даже сделала шаг в мою сторону, — И прошу тебя, врать не нужно, я отчетливо чувствую, что тебе грозит серьёзная опасность! Говори сейчас же, кто они?

Видит бог, не хотел я вчера приводить в дом тех двух мокрушников. Изо всех моих сил не хотел! В том числе и потому, что изначально понимал, что Пана наверняка забеспокоится. Уж коли она, обладая ярко выраженной еврейской наружностью, сумела выжить в оккупированном немцами Киеве, то и сейчас её чутье вряд ли возможно обмануть. Особенно, если учесть, что в том Киеве она не просто пряталась и выживала, сосредоточившись на инстинктах самосохранения. Нет, она там не отсиживалась, а занималась активной подпольной работой, интенсивно сокращая поголовье оккупантов.