Чтение онлайн

Двадцать пять, обнаруживаешь себя в глухом одиночестве, на дне, захлебнувшимся в щемящей боли, и ставишь на любых привязанностях крест.

Тебе тридцать, а ты… Ты в зеркало давно смотрел? Лет семь прошло?

Нет, нет, нет! Ты отказываешься видеть, упираешься всеми конечностями, жмуришь глаза до плывущих пятен, сжимаешь челюсти до хруста эмали, но тебя перед ним поставят, хочешь ты того или нет! Тебя заставят вновь на себя взглянуть, хочешь ты того или нет. А в отражении ничего не изменилось. В отражении всё тот же.

Ненавидишь зеркала.

***

…или октября. Дожди.

Отныне всё по-другому. Отныне мир и он существуют обособленно друг от друга,

функционируют по отдельности. Кто кого изолировал в этот раз – мир его или он мир – не столь важно. Важно другое: иначе никак. Только так. Дальше от греха, дальше от вреда, больше никаких могилок. На этом кладбище человеческих отношений их и так не сосчитать. Здесь появились совсем свежие, земля на лопате еще не обсохла и не осыпалась, и он не в состоянии заставить себя их посещать. Может быть, когда-нибудь…

Невозможно.

Ничего не ждёт, ждать нечего. В квартире холодно, полы холодные, под толстым одеялом холодно, на улице холодно, но самый невыносимый холод внутри. Пробирает до мозга костей. Пытается отогреться горячим душем, кубометрами выливая на шкирку кипяток. Но от внутренней вечной мерзлоты всё равно не спасает. Если однажды здесь найдут окоченевший труп, диагноз должен звучать так: «Смерть от переохлаждения. На этот раз точно. Выносим».

За окном закручиваются порывами ветра и летят, опускаясь в огромные лужи, листья. Плывут в мутной воде, сгнивают на сырой земле. Очередной цикл завершен, свой-чужой город медленно погружается в осенне-зимний мрак, покорно тускнеет, темнеет и уходит в спячку до новой весны, луча солнца и глотка надежды. Картина угасания природы не вызывает в душе никакого отклика – душа уже давным-давно облетела: там, где буйно цвела жизнь, тычутся в унылое грузное небо голые ветки. Собственная вселенная рассеялась пылевым облаком, оставив после себя пустоту. Пустота пропитала собой всё, просочилась в каждую щель и клеточку, наполнила лёгкие, мозг и сердце. Пустота стала им, а он ей. И душе теперь всё равно. Не происходящее внутри заставляет воспринимать происходящее за стеклом равнодушно.

Холодно.

Умер. В этот раз абсолютно точно и до конца. Чувства, сердце и мозг последовательно отключились, кровь остыла, мышцы окоченели, и что-то, отлетев в высоту, шмякнулось оземь с ускорения. Самому себе напоминает подключенный к аппарату искусственного жизнеобеспечения «овощ»: ни туда и ни сюда. Если бы дело происходило в каком-нибудь фильме, вокруг него бы уже собрался консилиум врачей и, может, даже безутешные родственники нашлись. Они бы долго решали, отключать или пусть ещё помучается. А он бы, быть может, даже не понимал, что происходит.

Здесь всё решает он один.

Тишина вокруг звенит, рассыпается. Еле слышно шумит холодильник, и, кажется, это самый громкий звук в помещении, которое теперь надобно называть домом. Иногда к шуму пластмассового белого ящика добавляется шелест бумажных страниц или перелив падающего в стакан пойла. Он действует механически, на автомате, пытаясь спастись тем, что помогало раньше. Но текст не оседает, а алкоголь не выжигает. Ещё немного, и вновь будет готов пустить сюда половину города.

Нет, не будет, нет тут никакого смысла. Смысла нет вообще больше ни в чем, потерял в одночасье. Или ослеп. Но он его не видит. Презрительное молчание незнамо сколько хранит душа. Наверное, и впрямь покинула тело. Пропали без вести мотивы что-то делать, о чём-то думать и смотреть вперед, исчезли цели, он не выжмет в себе сил их искать, ни искры не высечет. Не из чего. Редкие эмоции проходят по касательной и насквозь, не задерживаясь внутри. Пытается за них зацепиться, заставить себя

чувствовать хоть что-нибудь. Что-нибудь! Не получается. Ощущение такое, будто застыл в состоянии, в котором нашёл себя в момент, когда тётя Надя поднялась из-за стола, и так и не включился. Когда-то нащупать пульс жизни помогали случайные связи. Сейчас же одни мысли в ту сторону вызывают отвращение. Не желает никого касаться и не даст никому коснуться себя. Если пусто, то пусть сразу везде. Если расстояния с людьми, то все километровые. Ничего личного, всё в интересах всех.

В этом сосуде больше ничего нет: содержание отсутствует, он прозрачен и не восприимчив. Он не существует, пусть тело еще здесь: палочки и колбочки в сетчатке глаза поглощают свет и отправляют сообщения в черепную коробку, создавая у мозга обманчивое ощущение присутствия хозяина в этой жизни. Хозяин видит изображения: ступни и ноги, торс, кисти рук и предплечья. Рожу не видит – не хватает духа в зеркало взглянуть. Чувствует: на роже посмертная маска. Тело, в общем, здесь, а остальное хуй знает где искать.

Хуй знает, где себя теперь искать. И нужно ли вообще?

Зачем?

Хуй знает.

Нет смыслов, равно как и понимания, что он тут забыл. Точнее, понимание есть, но… Смысла нету. Он отсёк себя от смысла, собственными руками перерезав пуповину. Состояние странное: мысли покончить с мучениями по-быстрому изредка мерцают в чугунной голове. Однако же нечто в нём с завидным упрямством им сопротивляется. Выпилиться охота и вместе с тем выжить охота – в очередной раз взять и выжить назло. Парадокс заключается вот в чём: для борьбы необходима внутренняя злость. Но и её он больше в себе не чувствует. Тогда откуда?

Откуда раз от раза берется упрямое желание продолжать дышать, чёрт знает. Откуда тихая упёртость, своенравие и строптивость? Кто кого однажды одолеет? Мир – его, или он – мир? Против кого или за что ведется их с миром бесконечный поединок? Кому и что он пытается доказать, сызмальства цепляясь за жизнь всеми конечностями? Кому показывает, что голыми руками его не взять? Что никак вообще не взять?

Нет ответов. Он видел, как, принимая навязанные правила, сдавались системе дети. Понимал, что не от болезней и зависимостей они умирали маленькими, юными и взрослыми, а потому, что не справлялись с осознанием своей никчёмности и ненужности. Тоска, ощущение собственной неполноценности, недоделанности, увечности, если не изуродованности, их сжирали, обнуляя силы на борьбу, и сейчас выжигают до тла его.

Но туда? Нет. Туда не сам. Если уж его и вынесут ножками вперед, то не потому, что он сам этого захотел. Пусть там, сверху, его как следует захотят, вот тогда он согласен. Туда – только чьей-то волей.

До стиснутых челюстей и скрежещущей эмали, искр перед глазами, тумана в голове – пусть кривой, косой, не такой, эгоцентрик, не умеет, не думает, портит, марает, гробит, во всём виноват, – он не сдастся.

Пусть сорвался с рельс несущийся поезд и на месте его теперь лишь груда искорёженного металла. Пусть в одну секунду по пизде пошло абсолютно всё, он не сдастся.

Пока она тут.

Её нет, но Она есть. Незримо Она рядом, где бы ни прятался от Неё, чем бы себя не глушил. Она продолжает жить в остановившемся сердце и не даёт мозгу окоченеть. Она до сих пор в мыслях, и эти мысли – единственное, что способно, пусть на ничтожные мгновения, но поднять внутри эмоции. Бледное подобие прежних, тень от них. Но они сообщают ему, что песенка пока не спета: он до сих пор торчит где-то между тем миром и этим. Еле тёплый. Ещё тёплый.

Может, в этом все дело. Она – тут. Здесь его держит Она.