Чтение онлайн

— Огонь-пожар, — уткнувшись носом в суп, пробормотал Егор. Борщ оказался просто божественным. Баб Нюра легко бы могла зарабатывать нехилую добавку к пенсии, нанявшись мастером по борщам в какой-нибудь понтовый национальный ресторан.

— Как-как ты сказал? Совсем оглохла на старости лет…

— Говорю: вкусно, баб Нюр, спасибо!

— Ты хлебушка ещё возьми. И сметанки себе положи, — обрадовавшись, закивала она. Помолчала с полминуты и добавила: — Ну, сдается мне, уж у Ульяши-то

повкуснее будет, да?

«Понятия не имею»

Ложка с супом замерла на полпути ко рту и плавно вернулась в тарелку. Егор поднял на баб Нюру глаза, ощущая, что контролировать поползшие к ушам уголки губ совершенно не способен. Ну всё, не вышло из него в этот раз партизана. Он пытался!

— Вот-вот! Вот об этом я и говорю, — лучезарная улыбка баб Нюры омолодила её лет на двадцать. — А взгляд-то, взгляд-то! Хитрющий! Эх, мать твоя с отцом не видят, что тут делается… Слава Богу!

«Слава Богу, что не видят?»

— Слава Богу, дождалась! — считывая немой вопрос в недоумённом взгляде, спохватилась она. — Теперь и на покой можно.

Удивительная бабуля. Он ведь и слова не сказал, а она уже ко всем заключениям пришла. Ну, раз сама пришла, то и хорошо – не придётся ничего объяснять.

— Рановато, баб Нюр, — хмыкнул Егор в тарелку с борщом. — Что там делать?

Баб Нюра цокнула языком, всплеснула руками.

— Ох и мастер же ты зубы заговаривать! Ты кушай-кушай, Егорушка, а то кожа да кости. Хлебушка ещё возьми… Всё хорошо у вас?

— Вроде… — ответил он неопределенно. Здесь тоже рановато что-то конкретное говорить, да и – боги, неужели сейчас всерьез об этом подумалось? – сглазить страшно.

— Вот и славненько… Славненько… Молодцы… — закивала баб Нюра, продолжая светло улыбаться. — Знало моё сердце, так и будет! А как же ещё? Ты свой выбор давно сделал.

«Да?..»

Егор в замешательстве уставился на свою собеседницу. Вот оно что, оказывается? Давно? Очень интересно. В таком случае… Хотя бы намёк какой-то на «сделанный выбор» нельзя было дать, нет? На годик-второй пораньше?

Сердце уже знало ответ. Нельзя.

— Всему свое время. Сам должен был понять, — склонив голову к плечу, меж тем изрекла баб Нюра.

Не бабушка, а Штирлиц какой-то. В пёстром халате, что так нежно любят все до одной бабушки на свете. Воскресший Нострадамус. Что ещё ей известно, интересно?

— Ну, раз дело приняло такой оборот, может быть, следует всё же ей правду узнать? — чуть подумав, осторожно поинтересовалась она. — Как ты считаешь?

«Вы о тогда? Или о совсем тогда?»

Вряд ли баб Нюра говорила сейчас о его детстве. Она в курсе всей его подноготной, мама в ней – на тот момент еще работающем педагоге – нашла понимающую душу и бегала за советами. Но

в личном общении баб Нюра больную тему старалась не трогать. Надо бы уточнить.

— Вы о… детском доме?

— Нет, мальчик мой, — тягостно вздохнула баб Нюра. — О детском доме ты ей расскажи обязательно… Я о другом…

«Уже рассказал… Нет»

— Нет, — настала очередь Егора головой качать. — Не хочу портить их с тёть Надей отношения. Тогда я решил сам.

— Это ты думаешь, что сам решил, святая простота, — проскрипела баб Нюра. Её голос всегда становился скрипучим, когда она расстраивалась. — Дело твоё, Егор. Но ты поверь старой, такие вещи не забываются. И Ульяша пусть простила, но не поняла и не забыла. И продолжает мыслями туда возвращаться, хоть всё уже быльём поросло. А ты чужие грехи на себя берёшь.

Замолкла, сверля его настойчивым взглядом, призванным, видимо, убедить в своей правоте. В ответ Егор молча сообщал ей, что тема не обсуждается. Они бы так могли долго друг с другом «разговаривать», но баб Нюра наконец сдалась.

— Приходи ко мне завтра вечером. Посидим, помянем семью твою, Царствие им Небесное.

«Хм-м-м… Ну…»

Вот как отказаться?

— Ладно. Около восьми загляну, — ответил Егор, нарушая наставшую тишину. Вообще-то он планировал завтрашний вечер в гордом одиночестве провести, но баб Нюре разве откажешь? Как? Открыв приложение с картой города, оценил загруженность дорог, бросил взгляд на часы. — Вам пора уже, наверное, выезжать? Минут десять на сборы у вас, и я такси закажу.

— Ой, батюшки! — воскликнула баб Нюра. — И то правда! Сколько тебе со мной забот!

— Это не заботы, — Егор выдавил из себя кривую улыбку. — Это вложение в будущие борщи.

В борщи, угу. Конечно. «Свои» ему нужны как воздух. Они – его спасательный круг, они – обещание, что не всё с ним потеряно. По сути, это вложение в собственную внутреннюю тишину, в возможность когда угодно вернуться в тепло, под лучи света. Ощутить себя нужным, кому-то важным, чем-то полезным. По большому счету… положа руку на сердце… получается, он делает всё это ради себя. Страшится остаться без протянутой близкими руки.

Люди – они эгоисты.

— Разве могла я когда-то подумать, что соседский мальчик будет делать для меня больше, чем сын и внуки вместе взятые? — вздохнула баб Нюра, словно мысли читая. — От них и звонка не дождешься.

Сын у баб Нюры в Питер тридцать лет назад работать переехал и так там и осел. А дети его по миру разлетелись: работают, переженились, своих завели. Муж её умер давно. Вот и вышло, что свой век ей приходится доживать в компании кота Тимошки и пятнадцати горшков герани. И «соседского мальчика».