Соседи
Шрифт:
Сколько жизнь им отвела?
Где-то далеко на фоне продолжала играть музыка, но Уля, погрузившись в беспокойные мысли, перестала её воспринимать. Что-то электронное. Егор глубоко вздохнул, распахнул ресницы, поднял вдруг руку и прерывистыми, выверенными до миллиметра движениями изобразил в воздухе чёткую волну. Получилось прямо как у робота, точно по воображаемым точкам. Если он добивался того, чтобы Ульяна вернулась в реальность, то манёвр отлично удался: встрепенувшись, она неуверенно, но заулыбалась, а уши вновь начали улавливать звуки окружающей среды. Разбитый уголок рта дёрнулся вверх, а через пару секунд Егор уже стоял на ногах, протягивая ей ладонь, что пару раз согнулась в подманивающем жесте. Уля отрицательно помотала головой, заинтригованно наблюдая за развитием событий.
Отказ этого человека
Пружинистые, в такт разгоняющейся электронной музыке движения – это были прекрасно знакомые Уле хопы шаффла. Пока он «отпустил» лишь ноги, руки по-прежнему покоились в карманах, а взгляд изучал пол. С безмятежной улыбкой на лице непринуждённо выполнил оборот, второй, и редкие пассажиры проснулись. По вагону разнеслось: «Смотри, смотри!», группка беспечных тинейджеров загудела и вывела громкость колонки на максимум. Егор, казалось, не обращал на них ни малейшего внимания. Руки вдруг освободились, взлетели и подключились, балансируя положение торса в наклонах, уравновешивая то плавные, то стремительные движения ног.
Но вот он вскинул голову и, усмехнувшись, воззрился на Ульяну лучистым взглядом. Не прекращая шаффлинг{?}[комбинация движений в шафле], над которым, казалось, вообще не задумывался, продолжал приглашать – одними глазами, и в них звучал смех, в них плескался единственный посыл: «Забей». Привычная ей серьезность исчезла, Егор ребячился, а Уля чувствовала, как растворяется в свете его настежь распахнутой души. И тревожащие мысли вдруг подевались куда-то, одна за другой полопавшись мыльными пузырями. Мимо ушей пролетали одобрительный свист и возгласы подростков, и она, перестав пытаться угадать стиль и уследить за техникой выполнения киков{?}[удар ногой по полу], слайдов{?}[скольжение] и спинов{?}[прокрутки], откинулась на спинку сиденья, уже в открытую наслаждаясь устроенным представлением. Губы сами тянулись в широкую – от уха до уха – улыбку. Настроение возвращалось, Ульяна погружалась в музыку, казалось, готова была смотреть на него вечно – так непринужденно и легко у него выходило танцевать в такт. Хоть уроки бери. А ведь буквально две минуты назад ничего не предвещало.
Но нет, кто-то не собирался позволять Уле расслабляться: кончилось вступление, куплет, а по мере того, как к концу подходил проигрыш, еле заметная провокация в его глазах и на губах проступила на лице яркой краской. Егор всё еще не пытался её вытащить, не промолвил ни слова, однако каждое неспешное или резкое движение, шутливо приподнятые брови и разгоревшиеся огоньки в манящем взгляде звали присоединиться. Сколько Ульяна себя помнит, она раз за разом велась на его провокации, и сегодняшняя ситуация, кажется, не станет исключением. Да что там «кажется»?
Не станет.
А он уже всё увидел. Покинул условный «круг» и, сложив на груди руки, облокотился спиной о сиденье, всем своим безмятежным видом сообщая, что уступает «танцпол» ей. Вот как значит, да? Ну что же… Усмехнувшись, Уля медленно поднялась с места. Где-то на фоне, очень далеко, вновь зазвучали подбадривающие возгласы и улюлюканье парней, но ей уже было, откровенно говоря, плевать на окружающих: сейчас танцевать она будет для одного человека, как танцевала для него одного в клубе. А остальных здесь нет. Она ему покажет, что её не пугают его вызовы.
Добродушная, непринужденная атмосфера изменилась в одно мгновение, отразившись вспыхнувшим в лондонском топазе пламенем. Музыка опутывала, нашёптывала и, минуя голову, просачивалась прямиком в сердце. Медленно, но верно погружала в синеву. Весь мир окрасился в синий, замкнулся на синих глазах, весь мир стал этими глазами. Честно сказать, глядя на Егора, хотелось позволить себе лишка. Огонь разгорался в ней и исходил от него: казалось, каждой клеточкой своего тела Ульяна ощущала подстегивающий действовать жар – полыхало внутри и снаружи. Энергия композиции обязывала выдерживать ритм и дистанцию, но следующий же проигрыш разрешил перейти с весьма условного
Чувствуя, как теряет контроль, поняв, что еще чуть-чуть – и вместо танца зеваки увидят куда более интимное зрелище, Уля поспешно отступила на шаг и шутливо поманила Егора пальчиком. Он лишь хмыкнул и головой покачал: вот и ответочка за первоначальный отказ прилетела. Или же это следовало понимать как: «Не рассчитывай, что будешь верёвки из меня вить, женщина. Как бы не так». Но зарница в потемневших глазах давала понять: кто-то уже пожалел, что всё это устроил именно тут, не к месту и не вовремя. Сам виноват! Пустил расплавленное железо в кровь – пожинай плоды. Ульяна не осознала, как оказалась у первых рядов вагона, у стенки, в бесконечных пяти метрах от него. Музыка продолжала звучать, с каждым мгновением становясь еще чувственнее, а руки, бёдра, голова и даже губы – жить своей жизнью. Здесь, у холодной стены, в бесконечных пяти метрах от него, она и останется. Потому что под этим сжигающим взглядом ей нужна опора. Потому что она балансирует на грани между уместным в подобной обстановке и весьма далеким от уместного, и вновь сокращать расстояние чревато ядерным взрывом. Но Егора, кажется, вопрос об уместности не беспокоил: широко распахнутые синие глаза неотрывно следили за каждым неосознанным движением, а во взгляде легко считывался сценарий грядущего вечера. Что считывалось в её взгляде, Уля боялась представлять. Соображала она уже неважно. Мелодия всё не отпускала, но тело перестало попадать в еле уловимо набирающий энергию, нарастающий ритм, а ноги – держать. Ладони выскользнули из волос, заскользили по рёбрам, лопатки поехали по стенке вниз. Вступая с Егором в невинную игру, Ульяна переоценила собственные возможности. Он её сделал. Его самообладание оказалось куда крепче её собственного, и, кажется, ей оставалось лишь сдаться в плен на милость победителя.
За жалкие секунды исчезли пять метров расстояния, она вдруг обнаружила себя в прочном кольце рук, в миллиметрах от губ, утопающей в синеве. В прострации, экстазе, помрачении – прогибающейся назад в пояснице и описывающей дугу в кружащемся пространстве. Не успев опомниться, ощутила, что прижата спиной к груди. Ощутила бёдра и щекочущее шею горячее дыхание, скользящие по вскинутым рукам ладони, разряды, мелкую дрожь в коленках. Ещё секунда – и ладонь крепко сжала ладонь, Егор развернул её к себе, развернулся сам… Покорно, в тумане, не видя перед собой ничего, не слыша ничего, кроме дожимающей сознание музыки, – через двери, с глаз чужих долой, в тамбур – она следовала за ним.
И стена вновь прохладная, но внутри всё плавится. Поцелуй глубокий, жаркий, настойчивый, уносящий в высоту. Они никто, они нигде, всё неважно. Шершавые подушечки на щеках, пальцы в вихрах. Сбитое танцем, частое шумное дыхание. Нога на бедре, головокружение, тёплые ладони, огненные сполохи перед внутренним взором.
— …Молодые люди, ваши билетики… Молодые люди!
Егор нащупал в кармане билеты и, вслепую протянув их куда-то в пространство, тут же забыл про контроллера.
— Приятной поездки…
«М-м-м… Очень… Приятной…»
Всё-таки остановился, отстранился на сантиметры. Внимательный, тягучий, проникающий взгляд, затягивая, шептал: «Я здесь, с тобой. Перестань, не волнуйся, всё будет нормально. Живи сейчас, не думай». Мир схлопнулся и утонул в бездонной синеве в медовую крапинку. Где-то там догорала музыка.
Комментарий к
XXVI
. У меня бы тебя не было Обложка к главе и ваши комментарии: https://t.me/drugogomira_public/306
Музыка:
Like a Star – Corinne Bailey Rae