Чтение онлайн

напомнить о музыке моего отца. Рождественский единственный

из всех назвал причину своего отказа прямо, за что я ему, в

сущности, благодарен. Он сказал моей матери примерно

следующее: «До тех пор, пока вы мне не докажете, что Локшин

не виновен в арестах и не назовете их истинного виновника, я

играть Локшина не буду».

Думаю, что невиновность моего отца будет достаточно ясна из

этих записок. Что касается истинного виновника, то я его

просто

не знаю. А если бы даже и знал, и то бы не сказал.

Наверное, мне стоит здесь рассказать о финале взаимоотношений

отца с Рождественским.

В 1979-ом году Рождественский должен был исполнять

сочинение моего отца в Лондоне. Это была 3-я симфония на

стихи Киплинга. После репетиции Рождественский прислал отцу

довольно-таки лестное письмо, в котором приглашал его в

Лондон на премьеру. Отца, естественно, туда не пустили.

Премьера прошла с большим успехом, но без автора. Некоторые

(например, Карпинский) считают, что 3-я симфония – одна из

вершин творчества моего отца. Сам он слышал исполнение этого

своего сочинения только в записи, причем на скверной пленке.

Но главное было, конечно, не в этом. Когда Рождественский

вернулся в Москву, их отношения с моим отцом как-то

расклеились. Отец, вероятно, не сразу понял, в чем дело. Вскоре

оказалось, что это был полный разрыв.

VII

Поход в «Мемориал»

Теперь я расскажу о том, как в 89-ом году, во время апогея

перестройки и гласности, я отправился в «Мемориал», чтобы мне

помогли там узнать истину о моем собственном отце.

В «Мемориале» в то время уже работал и занимал там, если не

ошибаюсь, видное положение правозащитник Александр

Даниэль, с которым мы учились когда-то в одной школе. Я

надеялся, что он меня вспомнит и как-то поможет в моем деле.

Накануне я переболел сильнейшим гриппом и имел поэтому

весьма бледный вид. Моральная проблема, которую я нес в себе,

тоже, наверное, как-то отражалась на моем лице. Это привело к

тому, что, пока я поднимался по лестнице, все со мной

здоровались, улыбались мне и кланялись. Думаю, что меня

ошибочно приняли за какого-то правозащитника.

Мы встретились с Сашей Даниэлем очень дружески и уселись

поговорить в закутке на диване. За 20 лет, что мы не виделись,

Саша Даниэль сильно изменился. В школе это был тихий,

скромный мальчик с мягкими чертами лица. Те времена были

очень трудными для него (а я, напротив, жил припеваючи). Тогда

он казался мне будущим неудачником. Теперь же выяснилось,

что

неудачник – это я сам.

Я приглядывался к нему. Видимо, он успел пройти через какие-то

тяжелые испытания, неведомые мне. Черты его лица стали

чрезвычайно жесткими – я никогда не встречался раньше с

такими метаморфозами. Мне пришло в голову, что все мои

проблемы для него – тьфу.

Тем не менее, наш разговор начался вполне дружески. Я изложил

ему суть дела, и Даниэль сказал:

– Да, я что-то такое вспоминаю. Твой отец был, кажется,

музыковед?

– Нет, – отвечал я, – он был композитором.

– Тогда я тебя не понимаю, – сказал он. – Главное, чтобы

исполняли его музыку. А стучал он при жизни или нет – какое

это теперь имеет значение?

Я, слава богу, понимал, что дело обстоит как раз наоборот.

Я сказал:

– Понимаешь, наш телефон при жизни отца все время

прослушивался. Письма вскрывались. Где-то должно быть на

моего отца какое-то «дело»…

Он отвечал:

– Ну да, на всех стукачей заводились какие-то «дела»…

Мы явно не понимали друг друга.

Тут в коридоре зазвонил телефон и раздался чей-то радостный

голос: «Нет, ты представляешь, этот диссидент из Саратова

оказался стукачом!»

Я понял, что здесь течет какая-то своя жизнь, полная особого

внутреннего смысла, и что я здесь абсолютно чужой. Тем не

менее, напоследок я попросил Даниэля:

– Помоги найти хоть какое-то «дело». Мне не нужно оправдывать

отца. Мне нужно узнать истину. И не надо меня щадить!

– Ладно, звони, – сказал Даниэль.

Когда я спускался по лестнице, местная публика, слышавшая наш

разговор, смотрела на меня очень холодно.

Через неделю я позвонил ему на работу – его не было. Тогда я

позвонил ему домой. Там его тоже не было. Я позвонил на дачу.

Его не было и на даче. И на следующий день тоже, и так далее.

Короче говоря, он скрывался от меня.

Наконец, в «Мемориале», куда я продолжал названивать, каждый

раз называя себя, сжалились надо мной и дали какой-то телефон,

по которому можно было узнать «то, что нужно».

Я позвонил по этому телефону, представился и сказал:

– Понимаете, за моим отцом, пока он был жив, органы все время

следили, телефон прослушивался – ну, вы сами знаете, как это

определяется. Не посоветуете ли вы мне, как это можно

подтвердить документально?

– Чего?! – рявкнула трубка басом.

Ситуация с моим отцом стала казаться мне безнадежной.