Чтение онлайн

общительный, успел побывать во многих домах и рассказать там

о своей встрече с «гением зла».

В конце семидесятых Якобсон повесился.

Для меня его гибель была и остается настоящим горем – он был,

в сущности, единственным человеком, который не только

поверил бы мне, когда я стал уже взрослым и разобрался в

проблеме, но и счел бы своим долгом переубедить окружающих.

Ведь он был виноват передо мной…

III

Моя

вина

Годы потянулись довольно однообразной чередой, и, пока я был

молод, отцовская история почти не сказывалась на моей жизни.

Правда, людей приходило в дом все меньше и меньше.

Отец был очень общителен по натуре и страдал от

надвигающегося одиночества, которое временами вызывало у

него тяжелую депрессию. Впрочем, он мужественно справлялся с

собой. Думаю, что преподавательская работа могла бы стать для

него своего рода отдушиной, но возможность преподавать в

Консерватории была для него закрыта, после того как он был

изгнан оттуда в 48-ом году.

Что касается меня, то я был по-прежнему глуп, невнимателен к

нему и озабочен своими проблемами. В сущности, невзирая на

уже довольно солидный возраст, я по-прежнему не имел

никакого жизненного опыта и не мог оценить совершенно

невероятной, незаслуженной удачи, что этот человек – мой отец.

В 1986-ом году у моего отца случился инсульт, который он

переносил с огромным достоинством. Он уже начал поправляться

от этой болезни, когда у меня начались неприятности на работе.

Читатель! Ты догадался, чт'o это были за неприятности и откуда

они были родом. Вполне приличные люди диссидентского толка

узнали, кто мой отец, и решили за это сжить меня со свету. По

своему неискоренимому идиотизму я проболтался об этом дома.

Меня может отчасти извинить только то, что у нас в семье

вообще не было принято что-либо скрывать друг от друга. Через

3 дня отец умер.

IV

Четыре цитаты из Карпинского

Теперь, прежде чем рассказывать о том, что было дальше, я

попытаюсь обрисовать фигуру Игоря Карпинского.

Впервые он появился у нас дома в 1981-ом году; по-видимому,

его привел к нам интерес к музыке моего отца. Карпинский

довольно часто бывал у нас, пока отец был жив, и в известной

мере перенял у него манеру игры на рояле, впрочем, несколько

огрубив ее.

Отец каким-то неведомым мне образом умел изображать на

рояле, как звучит оркестр. Скрипки, трубы, гобои – все это у

него, как ни странно,

получалось. Помню, что когда я был еще

ребенком, у нас было такое совместное развлечение: я должен

был угадать, какой инструмент «звучит», слушая его игру на

нашем пианино.

Так вот, насколько я могу судить, Карпинский все же не овладел

подобными нюансами, но в общих чертах воспроизводил то

необычное звучание инструмента, которое возникало, когда

играл отец.

После смерти моего отца Карпинский бывал в нашем доме еще

примерно в течение 13 лет; в общей сложности получается лет

двадцать.

Он сделал для нас много добра: бесплатно проверял корректуры

нот, общался с исполнителями. Возможно, мы даже

злоупотребляли его добротой и преданностью музыке моего отца,

считая его почти родственником.

В какой-то момент выяснилось, что еще до того как появиться в

нашем доме, Карпинский уже хорошо знал о слухах,

циркулировавших вокруг имени моего отца, и, более того, был

знаком с первоисточниками этих слухов. Впрочем, я никогда не

опускался до мысли о том, что он способен на какую-то двойную

игру и ведет в нашем доме сбор сведений, могущих окончательно

и бесповоротно скомпрометировать моего отца. Такое мне

казалось просто невозможным.

Иногда я слышал от Карпинского, что «истинный сын

Александра Лазаревича – это он, Карпинский, а я – так, некий

побочный продукт».

В 1998-ом году при значительном моем участии была издана

книжка воспоминаний о моем отце; главной ценностью этой

книжки являются, конечно же, 9 писем Марии Вениаминовны

Юдиной, адресованных разным людям, но посвященных моему

отцу. Своего участия в составлении этой книжки я постарался

никак не отразить, и предисловие вышло за подписью

Карпинского, который его выслушал по телефону и сказал

«ладно».

Его же собственные воспоминания о моем отце я не включил в

сборник (это послужило причиной тяжелого конфликта). Мне

казалось, что представленный им текст несколько напыщенный и

не соответствует строгому и аскетическому облику моего отца. Я

думал, что его статья разрушит внутреннее единство сборника, а

неумеренные восторги по поводу музыки вызовут насмешки. В

его статье содержалось, например, утверждение, что музыка

Локшина обладает качествами, которые «обеспечивают ей

бессмертие».

Когда я попросил его написать что-нибудь в более сухом,