Чтение онлайн

19 февраля 1943 года скелеты в тряпье выстроены на широкой заснеженной площади. Стоит перед ними Иозеф Гжимек, новый властелин гетто — худощавый блондин в серой кожанке с висящим на плече автоматом. Сверлит злым взглядом, тонкие губы-змееныши сильно сжаты.

На узников опускается свинцовое небо, гробовой плитой прижимает к земле. Падает снег на обнаженные головы, одежду, люди превращаются в памятники.

— Шапки надеть, вши подохнут! — скомандовал Гжимек и начал обход. Трижды остановился — прогремели три выстрела. Снова стоит перед строем.

— Ваш новый командующий! — указал на стоящего позади начальника

еврейской службы порядка Руперта и укоризненно покачал головой. — Мало того, что вы убиваете своих еврейских начальников, вы еще ходите грязными. Так не пойдет! Вам уже не захочется убивать еврейских начальников, не будет больше грязнуль на улицах гетто. Интересуетесь почему? Спросите у этих, — кивнул на три трупа. — Кроме того, мои дорогие евреи, придется взыскать с вас должок за покойного начальника службы порядка.

Второй раз идет Гжимек вдоль строя, за ним вырастает еще один строй. Триста узников гетто отвезли в тот день в Яновский лагерь.

С тех пор не прекращались расстрелы. Встречает Гжимек колонны, идущие на работу или с работы, тщательно проверяет одежду и обувь. Вообразит, что рванье недостаточно чистое — расстреливает, покажется грязной ветхая обувь — тоже расстреливает. Заметит на тротуаре соринку, дворнику больше не жить. Раскачивается в петле труп бывшего дворника, свисает в шеи доска с надписью: «У меня было грязно».

В своей вилле на Замарстыновской Гжимек тоже следит за «порядком», приспособился стрелять из окна по прохожим.

Беспощадно искореняет Гжимек недозволенное снабжение гетто. До него на улочках, прилегающих к гетто, женщины Львова поджидали колонны идущих на работу или с работы евреев, незаметно передавали пакетики — хлеб, мармелад, жиры, вареный картофель. Одни бескорыстно делились последними крохами, потерявшие совесть и стыд золотом измеряли свою жалость и свою доброту.

Теперь опустели улочки около гетто: Гжимек ежедневно охотится за поставщиками продуктов. Не один ходит — с конвоем. Задержит «преступницу» и тут же наказывает. Одну на мостовой выпорют, другую отправят в тюрьму на Лонцкого, третью привяжут к столбу у входа в гетто с табличкой на шее: «Я помогала жидам».

Как и раньше, встречает Наталка колонну фабрики «Пух и перо», теперь только издали может глянуть на мужа. Бородчук больше не берет передачи и письма: при въезде в гетто тщательно обыскивают его и подводу. Сам Гжимек предупредил: «Попытаешься провезти незаконно хоть грамм — повешу!».

Мучится Наталка неведением, доходят до нее страшные слухи о гауптштурмфюрере Гжимеке и кровавых событиях, приближающих гибель последних львовских евреев. Больше ждать невозможно, теперь любой риск оправдан, Фалек должен бежать. Как с ним встретиться, как поговорить по душам? Слышала от людей, что директор фабрики «Пух и перо» Мазуркевич очень охоч до денег.

Принарядилась, в меру подкрасилась и пошла на Джерельную, 5. Мазуркевич принял в своем кабинете. Понравилась красивая пани. Он вежливо выясняет, что привело ее на фабрику «Пух и перо»,

— Пан Мазуркевич! На вашей фабрике работает один знакомый еврей. Давно разыскиваю его, покойный отец одолжил ему до войны крупную сумму. Не отдает, а у него где-то спрятаны ценности, точно знаю, сам об этом рассказывал. Помогите с ним встретиться, потолковать наедине. Может, хоть перед смертью заговорит совесть. Только бы получилось, уж я вас отблагодарю.

Ишь

чего захотела! Своих евреев он как-нибудь сам выпотрошит, только бы узнать, кто этот бывший делец.

— Красивой и элегантной пани готов помочь.

Не ожидала Наталка такой любезности от фабриканта, А есть ли любезность? Клюнул на «еврейское золото», рассчитывает на долю.

— Большое спасибо, пан Мазуркевич! — кокетливо улыбнулась Наталка. — А в благодарности не сомневайтесь, она как вклад в солидном швейцарском банке.

— Очень приятно, что пани знакома с банковским делом, — многозначительно ухмыляется Мазуркевич, — Я к вашим услугам, кого вызывать? Рядом с моим кабинетом свободная комната, там никто не помешает вашей беседе.

Свободная комната! Не раз попадали в эту ловушку простаки. В стене, соединяющей эту комнату с его кабинетом, вентилятором скрыто отверстие.

— Прошу вызвать Соломона Кайзера, — чуть слышно произносит Наталка фамилию, вобравшую всю ее жизнь.

— Соломона Кайзера? — переспрашивает Мазуркевич. — Что-то не слышал такого. Кто он по специальности, кем работает на моей фабрике?

— Ничего не знаю, случайно увидела в вашей колонне. До войны он был коммерсантом.

— Хватает на фабрике таких «коммерсантов». Страдаю за свою доброту, от них только убытки. Минуточку, пани, сейчас проверим, работает ли у нас Соломон Кайзер.

Заколотилось от счастья Наталкино сердце: сейчас увидится с Фалеком. Уговорит, обязательно уговорит. Бежать с фабрики намного легче, чем из гетто. А дальше все будет так, как планировали с Бородчуком.

Распахнулась дверь, пан Мазуркевич улыбается:

— Разыскали вашего еврея, сейчас приведут. Завел Наталку в соседнюю комнату:

— Не буду мешать, желаю удачи! — откланялся Мазуркевич и вышел, плотно закрыл за собой дверь.

Все складывается как нельзя лучше, а Наталка нервничает больше и больше. Какой-то липкий этот Мазуркевич, слишком любезен, очевидно, притворной улыбкой привык скрывать хитрость и подлость. Дура-дура, что натворила! Этот пан погубит Фалека. Бесчестные люди видят в каждом еврее богатство, пользуются беззащитностью несчастных и своей безнаказанностью. Так она же ничего не сказала о Фалеке — кто он такой, кем был, какой у него капитал. Пан Мазуркевич не может не знать, что у многих евреев давно нет ничего за душой! Так же должно закончиться и это свидание. А может, стоит обнадеживать пана, пока не удастся побег? Сможет приходить и «выведывать» у Соломона Кайзера, где спрятаны деньги… Посоветуется с Фалеком, вместе решат. Надо о многом поговорить, а за дверью могут подслушивать. Войдет внезапно Мазуркевич, услышит неосторожное слово и поймет, о чем идет речь. Надо Фалека ко всему подготовить.

Достала Наталка из сумочки записную книжку, на листке написала: «Сказала директору, что ты — делец, должник моего отца. Пришла за богатством, слышала, что ты его спрятал во Львове». Ни о чем больше не стала писать, об остальном перешепчутся.

Только спрятала сумочку — распахнулась дверь, секретарь ввела Фалека и, ни слова не говоря, удалилась.

Стоят Наталка и Фалек друг против друга, слова не вымолвят. Не ждал и не надеялся Фалек на встречу с Наталкой, да еще в этой комнате. И Наталка переполнена счастьем встречи, на которую давно потеряла надежду. Как хочется подойти и обнять, одни в комнате. Одни!