Чтение онлайн

Обрадовался Бородчук встрече с Фалеком Краммером: не раз приходила Наталка, просила помочь найти мужа, а он беспомощно разводил руками. И вдруг!

В жизнь Фалека Краммера вновь вошли как праздники письма и посылки Наталки. Письма! Пишет Наталка: «Ганнуся жива и здорова, днем и ночью ждет папочку». Может ли помнить и ждать девочка в два с половиной года? Наверное, может.

«Я по-прежнему работаю в магазине, в складском подвале давно приготовлено место, — сообщает Наталка. — Скоро!».

«Ох, Наталочка-Наталка! Мучишься сама и меня мучаешь несбыточной мечтой о побеге, сооружаешь убежище, надежное лишь в собственных мыслях. В складе магазина невозможно скрываться, там сгружают и получают товар, толкутся продавцы, покупатели».

«Глупенький!

Разве можно решать, ничего не зная, не ведая, — отбрасывает Наталка опасения Фалека. — Ключ от склада только у меня и старшего продавца пана Ивана, грузчики работают по моим указаниям. Тайник — надежный, он между ящиками с лампами «Летучая мышь», завезенными еще до войны, в сорок первом году. Нет спроса на этот товар, хозяин надеется, что когда-нибудь появится, теперь с электричеством все хуже и хуже…».

Надежный тайник! Среди продавцов ходят слухи, что Иван связан с гестапо, губит честных людей. Не скрывает своего отношения к евреям, бравирует ненавистью. Терзают Наталку мысли об Иване и надеется, что сумеет скрыть от него свою тайну. Обсудила с Бородчуком, как незаметно привезти и скрыть Фалека в складе. При выезде из гетто Бородчук спрячет Фалека под козлами, станет въезжать во двор магазина — остановится в браме. Тогда Фалек выскользнет, сядет на козлы. Уже как ариец: наденет плащ на пиджак со звездой, надвинет на глаза шляпу. Заедут во двор — встретит Наталка и обоих поведет «за товаром» в склад магазина. Из склада выйдут Наталка и Бородчук, Фалек останется в своем тайнике. Так задумали — как получится? В браме могут заметить, как Фалек вылезает из-под козел; Иван любит шнырять по складу, может обнаружить тайник. Все может быть, но иного выхода нет, гетто гибнет!

В очередной записке Наталка изложила свой план, Бородчук сообщил детали побега. Ничего не сказал о ненадежности плана — Фалек сам догадался: «Наталочка! Не терзай себя и меня, не выдумывай нам новые муки. Наша жизнь должна продолжиться в Ганнусиной жизни. Думай только об этом!».

План Наталки — мечта, письмо Фалека — реальная жизнь. Не приемлет Наталка эту реальность, и Фалек не вправе себя хоронить, превращать в прах будущее ее и Ганнуси. Не сможет Ганнуся прожить порядочным человеком, узнав, что ради спасения ее, дочери, мать пожертвовала жизнью отца. Не теряет Наталка надежду вдохнуть в Фалека веру в побег.

Вечером пошла на Джерельную, хоть издали взглянет на мужа, объяснятся без слов. Фалек поймет, невозможное станет возможным.

Возвращаются в гетто рабочие фабрики «Пух и перо», Фалек увидел на тротуаре Наталку. Несказанно обрадовался и встревожился: как бы очередным безрассудством не погубила себя. Ступила Наталка на мостовую, подошел полицай, усмехнулся, плеткой помахивает. Отшатнулся Фалек, отрицательно замахал головой, пальцем ткнул в сторону дома. Испугалась Наталка — не полицая, Фалек может себя погубить. Сама поспешила уйти, объяснение не состоялось, был страх друг за друга. Встреча убедила Наталку, что побег больше невозможно откладывать. Ее Фалек, огненно-рыжий, подвижный как ртуть, превратился в обтянутый кожей скелет. Спасет, обязательно спасет, если сама не погибнет.

Вернулся Фалек в казарму, кажется, уже до конца испил горькую чашу. Не может быть горше, чем видеть свободу и знать, что она недоступна, видеть любящую и любимую женщину и знать, что любовь — это смерть. И все же горькая чаша еще не испита до дна. Понял, когда встретился с Эдмундом Гликманом, приятелем по Коломыйской гимназии. Не виделись три месяца, а говорить не о чем.

— Ты еще жив, — без радости констатирует Фалек.

— Если это называется жизнью, то я еще жив, — грустно подтверждает Эдмунд.

Когда прощались, Эдмунд схватил Фалека за плечо:

— Тебе же письмо! Уже два месяца таскаю, а зачем, сам не знаю. Кто-то сказал, что ваша улица освобождена от евреев.

Порылся Эдмунд в карманах и передал конверт. Запрыгали буквы — почерк сестры Иды. Дрожащими руками вскрыл конверт и читает:

«Дорогой

Фалек!

Уже оплакала тебя, и все же пишу. Может, жив, может, как и мы, каждый день, каждый час ждешь смерти. Все мы обречены, ибо евреи. Когда и как закончатся муки? Облава сменяет облаву, количество убитых непрерывно растет. С ужасающей силой нас кидают в могильные ямы, многих — живьем. Люди когда-нибудь не смогут понять, почему мы не пытались спастись, сидели сложа руки. А все объясняется просто — для спасения нет ни единой возможности. Добрые люди как могли, помогали нам, рисковали, отдавали за нас свою жизнь. Еще помогли бы, но и их судьбы катятся в пропасть. Если бог нас оставил — разве люди могут помочь? Деться некуда — ждем. Кроме папы. Не знаем, в какой похоронен могиле. Не хочу больше жить. Не могу смотреть на умирающих с голоду бездомных детишек, бесцельно слоняющихся по улицам гетто. Присматривался ли к их глазам? Глазам, видевшим убийство матери и отца, сестры и брата, бабушки и дедушки. Не выдерживает сердце: не могу больше видеть бесконечные муки родителей, знающих и не знающих, куда делись их дети. Живу в бесконечном кошмаре. Для чего? Иногда убеждаю себя, что лишилась рассудка, все окружающее — плод сумасшествия. Мама разругалась с богом, непрерывно с ним спорит: «Куда смотришь? Если ты всесильный, почему допускаешь, чтоб фашисты нас мучили, почему не помогаешь?!». Вчера мама сказала, что уже не надеется на бога — только на Красную Армию. Я ни на что не надеюсь. Неужели никто не узнает, как мы гибли? Должны узнать! Нашими муками пропитались каждый камень на улице гетто, каждое дерево, каждая травинка, они расскажут живущим. Иду на смерть и прощаюсь с тобой, мой братишка. И тебе желаю легкой смерти. Ида».

Рассматривает Фалек письмо — нет ни даты, ни города. Наверное, давно нет в живых ни мамы, ни Иды. Может, хоть в этом им повезло?! А ему?

Никому не дано знать меру своих душевных возможностей, предел отчаяния и предел надежды. Прошло три дня. Возвращаясь вечерними сумерками с фабрики, узники гетто услышали небывалое сообщение немецкого радио:

«Битва за Сталинград закончилась. Верная присяге 6-я армия под командованием фельдмаршала Паулюса сокрушена врагом. Под знаменем свастики, развевавшимся над руинами Сталинграда, воины 6-й армии плечом к плечу сражались до конца битвы».

Улицы гетто возрождаются к жизни. Слово «Сталинград» вошло в каждую комнату, подвал, бункер, тайник, в каждое сердце. Жители маленького домика на улице Помирки поздравляют друг друга: «Мазлтоф, [51] есть на свете Красная Армия!». У одних возродилась надежда на жизнь: верят в Красную Армию. Людоеды теперь не посмеют! Другие тоже верят в Красную Армию, но не верят, что кому-нибудь посчастливится выжить.

Фалек не слушает спорящих, выскочил на улицу, спешит в штаб подполья. На немногих улицах гетто давно уже не было столько людей, никому не сидится дома. Каждый спешит кого-нибудь поздравить, поделиться радостной новостью, узнать новые вести. Каждый считает недели, километры до освобождения Львова. И почему-то нет на улицах полицейских службы порядка. То ли тоже рады сталинградской победе (уже разуверились в фашистской милости), то ли в такой день боятся своим появлением дразнить узников гетто…

Проталкивается Фалек через толпу, встретился с Фирой. Рады встрече: друг друга считали покойниками. Рассказала Фира о новых бедах, Фалек сообщил о своих злоключениях.

— Приходи! — просит Фира. — Бояться нечего, в блоках фабрики Шварца никого нет из старых знакомых.

В штабном подвале неприметного дома на улице Локетки собрался подпольный актив — истощенные, плохо одетые узники. За столиком сидят комендант Яков Шудрих и подкомендант Натан Горовиц.

Заметил Шудрих вошедшего Краммера, кивнул, продолжает взволнованно: