Чтение онлайн

Имелись на Замарстынове и крупные предприятия: ликероводочная, кондитерская и трикотажные фабрики, лакокрасочный и кожевенный заводы, пекарни и булочные. Здесь трудились десятки, даже сотни рабочих. И на каждого работающего приходился один безработный, зачастую и больше.

Невзирая на бедность, каждый квартал гордился своим ресторанчиком, закусочной или кафе. Конечно, не всем был по карману сказочный эсекфлейш, [28] много было охотников на фасолевку. И не так уж привлекала фасолевка, как возможность дружеских встреч.

Иная теперь Замарстыновская — без вины виноватая, притаившаяся, озирающаяся, орошаемая слезами, ждущая со всех сторон беды. Две немецкие фирмы «VIB» и «Le-Pe-Ga» захватили предприятия и мастерские: портновские, обувные, столярные, слесарные, парикмахерские и фотографии. Одни мастеровые лишились работы, другие за гроши гнут спину у немецких хозяев. Не хватает работы, еще больше не хватает денег и ничтожно мало еды. Много больных, умирающих.

В еврейской больнице, на небольшой улице Кушевича, у железнодорожного моста, все палаты забиты больными, принимают самых нуждающихся. Трудно, очень трудно приходится санитару Фалеку Краммеру: к вечеру совсем обессиленный. Хорошо, что хоть проживает поблизости, в квартире многодетной тридцатилетней вдовы Фиры Бергер. Таких вдов теперь много на Замарстынове.

Вечерами приходит Наталка. Подружилась с Фирой, тетю ждут с нетерпением десятилетний Натан, восьмилетний Ефим и пятилетний Семен. Наталка приходит не с пустыми руками, когда принесет несколько картофелин, когда три-четыре свеклы, мармеладные или комбижирные граммы, немного крупы, ломтики хлеба. Скромная Наталкина доля стала важным источником жизни семьи.

Вечерами Наталка и Фира вместе готовят, изощряются, чтобы из немногих продуктов приготовить побольше еды. Вот почему полюбились супы и борщи (без помидор и томата, хорошо, если с капустными листьями).

Когда Наталка и Фира хлопочут на кухне, детишкам становится невтерпеж — один заскочит, другой, третий. Глядит Наталка на лукавые глазенки и утонченные голодом личики — неудержимо тянет к Ганнусе. Оставляет у стариков Снегуров, балуют девочку, приберегают для нее самое вкусное. А голодные Фирины дети входят страхом в Наталкино сердце, в их судьбах видит завтрашний день своей доченьки. И терзается завтрашним днем Натана, Семена, Ефима.

Скрывает Наталка свои черные мысли, квартира и так переполнена горем и страхом. Два бандита, искавшие «еврейское золото», убили на глазах у семьи мужа Фиры — Исаака.

Приходит Фалек с работы, садятся за стол, около каждого — кроха хлеба. Разольет Фира суп по тарелкам, детишки жадно глотают, взрослые стараются продлить удовольствие.

Наталка и Фалек сидят рядом, прижмутся ногою к ноге, молча друг с другом беседуют. Закончился обед-ужин, наступает долгожданный момент, Фалек уводит Наталку в свою комнату. Говорят и не наговорятся, целуются и не нацелуются, ласкают друг друга и не наласкаются. Гложет беда, не только завтрашняя — сегодняшняя, сиюминутная. Может, кто-то донес, может, уже ворвались к Снегурам за жидовским дитем. Нарастает тревога, Фалека мучают мысли о том, как Наталка доберется домой. Вечерами грабители подстерегают одиноких прохожих, особенно на Замарстынове, все дозволено в еврейских кварталах. Дороги Фалеку минуты хрупкого счастья и, предчувствуя новые беды, торопит Наталку.

Дни сменяются днями. Носится Фалек по палатам больницы, со всех сторон его окружает горькое горе. До войны в этом здании находилась школа, не нужная новым властям. И больница не требуется, все же разрешили еврейской общине открыть за свой счет. Позволили взять из тюрьмы кровати и матрасы, признанные недоступной роскошью для арестантов. Не могло быть и речи о простынях и одеялах необходимых доблестным

немецким солдатам. Не отпускаются больнице продукты и медикаменты, изощряются врачи и родственники. Трудно лечить без лекарств, невозможно соблюдать чистоту, если больных непрестанно мучают несъедобная пища, голод, тряпье вместо постельного белья. К тому же бессовестные санитары исполняют свой долг только за деньги, они безразличны к страданию людей. У них своя такса на судно, клизму, на любую услугу. Корысть — заразная болезнь. Голодные врачи, переутомленные непосильной работой, замученные всевозможными бедами, не обращают внимания на поведение санитаров.

Никто из санитаров не подходит к лудильщику Фроиму, у него нет родственников и нечем платить за «любезность». В больницу поступил с травмой черепа, старый чудак попытался защитить на улице незнакомую женщину. Мог бы выжить (доктор Гаркави успешно прооперировал), но нечего есть: сильно худеет, между белыми повязками выделяются впадины глазниц и бескровного рта. Угостил Краммер хлебом — не взял:

— Спасибо за ласку, мне уже хлеб ни к чему.

Переживает Фалек, Фроиму невозможно помочь. Самому бы не оказаться в беде, бессовестных санитаров злит его честность. Попытались ошельмовать, «нашли» в его ящике пропавшие у больного часы. Пожурил старший санитар Мильман, двусмысленно заявил: «На первый раз не буду докладывать. Исправляйся!». Сам пошел к доктору Гаркави, рассказал о случившемся.

— Как изловить негодяя? — спросил доктор Гаркави.

— Не знаю!

— И я не знаю, — сознался доктор Гаркави. — А Мильман — родственник заведующего медицинским отделом юденрата.

Больше ничего по сказали друг другу, с тех пор подружились.

Ровно в одиннадцать Краммер выбегает на Замарстыновскую, в газетном киоске покупает для доктора «Газету львовску» и «Львивски висти». Сперва сам читает (газета стоит двадцать грошей, каждый грош на счету), затем несет в кабинет главврача.

В конце рабочего дня Гаркави и Краммер обсуждают вычитанные в газетах и услышанные последние новости. Сводки главной квартиры фюрера одна другой горше, фашисты кричат, что война приближается к концу. Так ли? Остановят ли немцев и где?

Убийство Парнаса вызвало гнев начальника СС и полиции дистрикта бригаденфюрера СС и генерал-майора полиции Фрица Катцмана. Не само по себе, всевозможная гибель евреев — положительный фактор, соответствующий стратегическим планам немецкой политики. Парнаса все равно пришлось бы убрать, — не соответствовал должности, выбор был неудачным, — но надо было это сделать иначе. Расстрел в служебном кабинете председателя юденрата — немецкого органа антиеврейской политики — не лучшее средство для ее проведения. А эта политика и в дальнейшем должна проводиться руками евреев — наиболее дешевым способом, с наименьшим отвлечением сил, необходимых для поддержания порядка в тылу. Кандидатура нового председателя юденрата обсуждалась с особой тщательностью.

Комиссар по еврейским делам гауптштурмфюрер СС Эрих Энгель предложил на этот пост Ротфельда, сославшись на мнение доверенного лица — Ландесберга. С его слов Энгель обрисовал не только жизненный путь кандидата, но и его психологию, и, что очень важно, свойство характера — трусость.

Соглашаясь с предложением Энгеля, Катцман язвительно буркнул:

— Этот же Ландесберг подсунул Парнаса, и тоже удобно для нас обрисовал его качества. Не подсовывает ли хитрый жид кандидатов, удобных ему, а не нам? Не хочет ли снимать сливки и в СС, и в своем юденрате?! Чтобы не было на сей раз просчета, пусть ваш Ландесберг совмещает свою тайную роль с полной мерой ответственности и для этого станет заместителем председателя юденрата.