Слёзы льда
Шрифт:
Наконец он собрал шлюпку, взвалил на нее обмякшего Тепанова, сменил ему брикет, собрался было лечь сам, но вспомнил о рулевом лезвии. Бросить его вместе с буером - означало вдребезги рассориться с кузнецом Вацеком. Морщась от боли, Оскар приподнял корпус, умудрился одной рукой снять обтекатель и открыть, отжать оба фиксатора, но все-таки достал узорное булатное лезвие.
Он лег на шлюпку, лицом вниз, сморщился, подмигнул своему отражению в ледяном зеркале, с которого порыв ветра на мгновение смахнул ледяную пыль, дотянулся до ручки фала и рывком вздернул парус.
– Ну, ветер приняли, теперь выберемся, - Оскар толкнул локтем бесчувственное тело Тепанова.
– Главное - не спрыгивай на ходу, Сова, договорились?..
...Время от времени Оскар стряхивал дурнотную муть и, задирая голову, смотрел на звезды, в особенности на Айсстар. Нечего было и думать добраться на шлюпке до города, нужно было тянуть, всеми средствами вытянуть, на Дорогу; там был шанс встретить экспресс, караван или курьерский муниципальный буер. И еще - уж очень не нравилось Оскару, как деревянно стучит о нижний кронштейн мачты перчатка Совы Тепанова.
...Над горизонтом замигали две новые звезды, синие.
Везет же, подумал Оскар. Намотал на раму шкот. Потянулся за аварийной укладкой, достал сигнальные ракеты и насадил одну на ствол игломета.
Судя по огромному расстоянию между огнями штурманской и хвостовой башенок, из Столицы шел тяжелый сорокаосный караван. Вновь, и сейчас совершенно невовремя, накатил приступ слабости, и Оскар, чтобы не сомлеть и не отрубиться, перевернулся на больной правый бок; в таком положении дотянул-таки до Дороги. Снова заело проклятый стопор, парус продолжал уносить шлюпку, и тогда Оскар сыграл ва-банк, просто-напросто выдернул мачту из стейса вместе с кронштейном, бросил ее под рулевой конек. Лезвие перескочило трубу, распахало парус, но опорные коньки, налетев на мачту, сорвались со штифтов и развернулись в стороны. Едва не усвистев под огромные счетверенные катки, шлюпка наконец остановилась...
Первый выстрел оказался дохлым, ракета лишь соскочила со ствола и запрыгала, застучала по льду, как консервная жестянка. Вторая ракета оранжевой змеей умчалась прямиком под брюхо каравана - нет гаже занятия, чем лежа стрелять из игломета, а подняться на ноги уже не было ни сил, ни времени. Последнюю Оскар нацелил почти в зенит, и на штурманской башенке завертелся красный прожектор...
Заметили, - подумал Оскар.
– Как же я устал...
Караван не стал останавливаться, просто сбросил скорость, и Оскар еще успел прочитать на его борту громадные буквы.
"Голиаф", - подумал он и разрешил себе заснуть.
...Сова Тепанов танцевал под открытым небом, словно солист Ледового Театра, разница вся заключалась в одежде лишь. Это был танец, именно танец, пускай незамысловатый, но не просто бессмысленное кружение. Музыки не было, и сам Сова молчал, танцуя сосредоточенно, отрешенно даже. Оскар вдруг приметил, что лед начал затягивать Тепанова, всасывать, вначале по щиколотки, потом - по колени. Сова танцевал, ничего не замечая, а лед затягивал от все глубже и
ОН СТАНОВИТСЯ ПОЛОСТНИКОМ!
– сообразил наконец Оскар и кинулся прочь, но тут же споткнулся. Словно шарик без рук, без ног, катился он по дну необъятной долины - ледяной чаши Сухого Моря, падал с каких-то уступов и снова катился, катился, катился, а рядышком бежала, завывая, небывало огромная певчая сова и в конце пути, Оскар знал наверняка, точно знал это - его дожидается полостник с лицом Тепанова.
Справа на поясе взорвался энергобрикет, боль развернула Оскара из тугого клубка, запахло горелым мясом, его, Оскара, мясом... Огромная певчая сова бросилась к нему, топорща когти.
– Как же так!
– закричал он.
– Я ж еще живой!..
– Живой, живой, успокойся!
– раздалось совсем рядом.
Оскар открыл глаза, увидел над собой двухфутового диаметра полусферу плафона и тут же вспомнил - где он находится и почему.
– У вас рация работает?
– спросил он неизвестно кого.
– Да, конечно!..
– с ноткой удивления в голосе ответили откуда-то справа.
– Почему она должна не работать?..
– Сообщение в Ирис... Оскар Пербрайнт и Сова Тепанов умудрились по очереди разбиться у Старой Трещины... Как Он?
– Мертв. Ты вез его уже мертвого. Страшная кровопотеря, и я ничего не смог, не успел сделать. У него в жилах практически не осталось...
– А как я?
– О, гораздо лучше. Бок разорван, голову, вероятно, тряхнуло тоже основательно. Кровь я тебе влил, а синяки сам посчитаешь, когда нечего делать будет. Развлечешься. Ну и, конечно, придется выбросить костюм.
– А рубашка цела?
– Вот, в углу валяется. Цела твоя рубашка.
– Не выкидывай. Она у меня счастливая.
– Как хочешь. Что еще передать в Ирис?
– Две заявки на имя шерифа. Координаты в поясной сумке и в кармане рубашки. А для себя запиши...
– Оскар продиктовал координаты.
– Там лежат три здоровенных пингвина, жира с них - фунтов сорок.
– Правда?
– обрадовался караванщик.
– Вот спасибо!
– Тебе спасибо!
– ответил Оскар и снова позволил себе забыться.
...Встречая Аттвуда, губернатор выглядел несколько смущенным.
– Помните, я обещал вас познакомить с Оскаром Пербрайнтом?
– Помню. А что случилось?
– Да в общем-то ничего страшного. Он здесь, у меня, но украл я его из муниципальной больницы, и он, надо сказать, не в лучшем настроении. Бок у него разодран, болит, и он от этого злой, как пингвин.
– Ну, не съест же он меня. Ведите.
Как только Биди представил их друг другу, Оскар спросил:
– Так значит, вы предлагаете нам плюнуть здесь на все и помочь планете-матери сотворить новый демографический взрыв?
– Не совсем так. Эта планета-мать хочет спасти вас от потопа.