Слепой боец
Шрифт:
Но капитана он не видел. Впрочем, понятно. Ведь на этой «змее», оторвавшись уже довольно далеко от берега, не ожидали ничего худого. И капитан не ожидал. Может, он был в каюте где-нибудь.
Первое впечатление прошло, и на «Дубовом Борте» стали понемногу разговаривать. Это ведь особенно страшно, когда издалека. Потом привыкаешь понемногу. Хотя — какое уж тут привыкание.
— «Откуда?»
Этот вопрос был у всех на уме, а у некоторых и на языке тоже. Это не могли быть свои — те, ушедшие на Мону. Гэвин увидел бы по Меткам, случись с кем такое Но вдруг
В расписную корму корабля всматривались так, как будто в лицо покойника. Только, в отличие от мертвеца, она не переменилась ни в чем — ее легче было рассматривать.
— Кто его знает, — сказал наконец Пойг, сын Шолта. — Похоже, из Королевства откуда-то.
А «Дубовый Борт» уже шел вокруг «остановленного» корабля, шел так, как обходит землю солнце, как всегда положено обходить вокруг мертвеца, или кургана, или места, где был погребальный костер, — если знаешь, что там был костер.
Эх, какой там костер! Самое, быть может, подлое — что людей, так погибших, даже и похоронить-то нельзя. Ни вызволить оттуда, ни сжечь вместе с кораблем. Нечему там гореть. Потому что и корабля там нет — это только кажется, что он есть, и если налетишь на него или потрогаешь — тоже покажется, что он есть… а впрочем, все эти объяснения уж чересчур мудреные.
Так он и будет стоять — птицы занесут его своим пометом, рачки попытаются точить его, да не смогут, губками обрастет днище. Потом заклинание иссякнет понемногу, сойдет с корабля, и, освободившись, пойдет он ко дну.
Но еще долго будет стоять сначала, уча проходящие мимо корабли с черными парусами страху — как думают южане; а на самом деле — ненависти.
На «Дубовый Борт» ветром донесло трупный запах с того корабля. Значит, все-таки заклинанием достало не всех. Может быть, тем, кого не достало, повезло даже умереть в бою.
На вымпеле — теперь это можно было разглядеть — знаки были неизвестные Гэвину: три золотые птицы.
И вот тут пиратский капитан обернулся и взглянул на бани Вилийаса, который невесть почему оказался рядом. А точнее — это Гэвин с ним оказался рядом, ведь «Дубовый Борт» обходил погибший корабль по солнцу, а стало быть, корабль был с правого борта, где полоняник стоял.
И впервые в жизни бани Вилийас вдруг оказался близок к тому, чтобы возненавидеть Претави по-настоящему, глубинами души, а не прихотями своей горделивости и убеждениями родственников. Узурпаторы Претави хотят показать тупоголовой толпе, что рука у них твердая и могущественная, — а человека, по крайней мере не менее знатного, чем они, сейчас из-за этого убьют.
— Их головы сейчас в Сидалане, — проговорил он негромко. — Рядом с головой одного моего родственника, двоюродного брата. — Он не знал «язык корабельщиков», но знал «шабиниан», «язык чтений», а это ведь тот же самый аршебский, только очищенный и украшенный поколениями писателей и ораторов за долгие сотни лет.
Какое-то время Гэвин смотрел на него. А потом произнес фразу, героизм которой мог бы оценить один
— Деньги есть деньги, — сказал он. — Деньги есть деньги, даже от Алого Дракона!
Впервые за очень много времени людям на корме «Дубового Борта» показалось вдруг, что они опять понимают своего капитана.
«Лось», подошедший уже достаточно близко к «змее», над которой летели в никуда три золотые птицы, тоже поворачивал, обходя ее по солнцу, — как всегда обходят покойника, или курган, или место, где был погребальный костер, если знаешь, что там был костер.
ПОВЕСТЬ О МОРЕ К ЗАПАДУ ОТ ДО-КАЙЯНА И ОСТРОВЕ СИКВЕ
Шторм, который «Дубовый Борт» и «Лось» пережидали рядом с островом Балли-Кри и горой того же названия, корабли, отправившиеся к острову Мона, повстречали в море, южнее острова Джуха, одного из самых южных Кайнумов.
В это время они опережали Гэвина на один дневной переход. Облака, две ночи назад проползавшие по небу на север, против ветра, предупредили их кормщиков о том, что в вышине — хотя у поверхности моря все еще надувает им паруса ветер-северянин — уже хозяйничает южный ветер, по прозванию ветер-нахожай.
К тому времени, когда он спустится к земле, он должен стать уже юго-западным, затем перейти в западный ветер, приносящий с собою штормы и дождь. После этого ветер станет северо-западным, потом прочистит небо, и погода улучшится.
Для промысла штормовая погода бесполезна — тут не до того, чтобы охотиться за «купцами», да и углядеть их в такую погоду нелегко. Однако корабли, совершающие переход, могут использовать силу крепкого ветра для того, чтоб он поднес их поближе к цели. Конечно, для этого надобно быть уверенными в своих кораблях, в их способности переносить бортовую качку и высокую волну и держаться круто к ветру при сильных ветрах. Так уверенными, например, как обычно бывали уверены в своих кораблях пираты-северяне.
Само собою, надолго они не подвергали свои суда такому испытанию по доброй воле. Однако если по приметам — а у каждого кормщика на погоду тысячи собственных примет — получается, что круто к курсу ветер не будет держаться слишком долго и не будет при этом слишком сильным, — то почему бы и нет.
В скелах об Йолмурфарас утверждается, что Ткуди, кормщик на «Остроглазой», сказал об этом:
— Кое-кому следовало бы на небо побольше глядеть, а не полонянке своей в шаровары. Ну да мне-то что. «Остроглазая» при любом ветре удержится.
Добавляют, что он намекал на кормщика с «Коня, приносящего золото», с которым одним Сколтис будто бы и посоветовался.
Скелы о Злом Походе пересказывают это немного иначе. Рассказчики в них тоже говорят, что Сколтис не спрашивал ничьего мнения, кроме своего кормщика — ну и брата, разумеется; однако прибавляют, что кормщик Сколтисов, пока корабли ночевали на Джухе, успел поговорить с несколькими другими. Тревожила его килитта, которая сама по себе для бокового ветра совсем не приспособлена.