Следователь
Шрифт:
- Господин Смайл! Срочно! Лично из управления!
– Что случилось? – раздраженно спросил главжандарм. – Что за паника?
– Господин Смайл, у нас труп! В гостинице «Глобус»!..
«Глобус» был не самой большой гостиницей в Нижнем Тудыме, но самой дорогой уж точно. Четыре этажа, ливрейный лакей у входа, аккуратные деревца по периметру и очень чистые номера с красивой старинной мебелью. Паровой насос, бойлер, горячая вода во всех номерах, алхимические светильники и весьма достойная кухня. Фигаро подумал, что его скромного жалования не хватило бы и на пару дней проживания в «Глобусе». А если к этому добавить его постоянное желание
Жандармов в холле было как сельдей в бочке. Следователя попытались остановить, но Винсент Смайл лишь нетерпеливо махнул рукой и служители закона, лихо козырнув, тут же отстали. Следователь с жандармом поднялись на второй этаж и прошли по короткому коридорчику к двери номера двадцать семь, на которой уже висела табличка «Не входить! Расследование!»
На коврике у двери в ванную лежал молодой черноволосый мужчина в белой рубахе и красной жилетке – под цвет узких брюк. «Прислуга из номера», понял Фигаро. В правой руке у мужчины был зажат нож с костяной ручкой. Короткое лезвие покрывала корка засохшей крови. Шея мертвеца представляла собой малопривлекательное зрелище: грубый неровный разрез, что называется, от уха до уха.
Рядом на корточках сидел маленький человечек в сером халате. На носу у коротышки криво притулились очки без оправы; в руке он держал пинцет с тонкими крючковатыми лапками.
– Время смерти? – спросил Смайл.
– Около полуночи, – человечек в халате скривился. – Как это ни грустно, но я вынужден констатировать самоубийство.
– Что? – жандарм широко открыл глаза. – Он что, сам себе перерезал горло ножом для писем?
– Да. Характер раны, положение лезвия, угол, под которым держали нож – все это указывает на то, что он, действительно… хм-м… зарезался сам. Даже не знаю, что сказать…
Фигаро присел над трупом и аккуратно коснулся запястья мертвеца. Смайл не препятствовал, просто стоял рядом и тер подбородок. Следователь достал уже знакомое главжандарму устройство, похожее на трубку с часиками, и поводил над трупом. Стрелка слабо дергалась.
– Мышцы рук…– начал Фигаро.
– Да, я обратил внимание, – врач кивнул. – До сих пор нет полного расслабления. И обширный спазм грудной клетки.
– Яд? – предположил главжандарм.
– Что же, по вашему, он вначале принял отраву, а потом перерезал себе глотку? Для верности? Нет, – врач покачал головой, – это самоубийство. Правда, самое странное самоубийство из всех, которые мне приходилось видеть.
Фигаро выпрямился и стал медленно ходить по номеру туда-сюда, стараясь не ни к чему не прикасаться. «Дорогой номер», подумал он. «Один из самых дорогих в «Глобусе». Дрова в камине догорели давно… Сигарный пепел в хрустальной пепельнице. Много пепла…»
– Номер снимали?
– Да, некий Виктор Вивальди. Заплатил за три дня. Где он сейчас – устанавливаем. – Врач уже складывал свои инструменты в чемоданчик.
– На момент совершения… м-м-м… самоубийства он был в номере?
– Пока не знаем. Ладно, может, вскрытие покажет что-то интересное. – Человечек в сером халате пожал плечами и вышел за дверь. Винсент Смайл повернулся к Фигаро.
– Вы говорили, что у Вас есть какая-то догадка…
– Не торопитесь, – остановил его следователь. – Давайте сначала опросим свидетелей.
– Ладно, – кивнул жандарм. – Свидетелей так свидетелей.
Темнело. За высокими окнами «Глобуса» вспыхнули фонари. Их маленькие огоньки, плывущие в снежной пурге, казались маячками
Фигаро сидел за маленьким столиком у окна в холле, доедал безвкусный гренок с куриным крылышком и наполнял пепельницу трубочным пеплом. Рядом на бильярдном столе расположился Винсент Смайл с миниатюрной чашечкой кофе в руке. Главный городской жандарм снял пальто и остался в приталенном бежевом костюме: узком, аккуратном и дьявольски элегантном. Лицо Смайла выражало глубокую задумчивость. Он что-то бормотал себе под нос и постоянно чесал затылок автоматическим пером с золотым колпачком, так что в результате этих манипуляций шевелюра жандарма, ранее уложенная волосок к волоску, превратилась в некое подобие картины Адольфа Хистора - младшего «Взрыв на макаронной фабрике».
За время, проведенное с главжандармом, Фигаро уже успел понять, что внешний лоск Винсента Смайла являлся просто маскирующей приманкой, вроде огонька на лбу глубоководной рыбы-удильщика. Смайл наверняка родился в хорошей семье, получил замечательное образование и большое наследство, ему привили самые изысканные манеры, но… В высшее общество Смайл так и не попал, застряв где-то на полдороги.
Следователь его понимал.
Зато внешность и манера общения очень помогали Смайлу на службе. Если Фигаро просто не воспринимали всерьез (даже самые отъявленные жулики и головорезы трепали при нем языками без умолку), то Винсент Смайл внушал доверие, причем доверие какой-то заоблачной степени. Лучше всего шарм жандарма действовал на женщин, но и мужчины были не прочь потрепаться с вежливым предупредительным джентльменом.
– Так, – сказал начальник тудымской жандармерии, допивая кофе, – подведем итоги. Что у нас есть? Попробуем восстановить картину событий. Вчера, около девяти часов вечера, в номер двадцать семь – кстати, «люкс» – въехал некий господин, записавшийся в книге посетителей как Виктор Вивальди. Он заплатил сразу за три дня; платил наличными. Золотом. Причем лакей на входе утверждает, что приехал этот Вивальди в экипаже, описание которого – тут Смайл поднял палец – полностью соответствует описанию повозки Адама Фулла.
– Ага, – Фигаро поднес к носу свой блокнотик. – Возраст: около сорока лет. Одет очень аккуратно: светлое пальто, белая шляпа, рубашка, галстук… Волосы с проседью... Особые приметы – без особых примет. Характер – скорее, отвратительный.
– «Вызывающе-заносчивый», процитировал Смайл. – Так сказала горничная, менявшая в номере Вивальди постельное белье. Потому как то, что там уже было, показалось ему несвежим.
– Однако, как разговаривают местные горничные, – Фигаро покачал головой. – Прямо как классные дамы. Ладно: около десяти ему меняют постель. В половину одиннадцатого подают ужин. И где-то около полуночи он звонит в колокольчик. В двадцать седьмой номер отправляется прислуга из ночной смены…
– …Наш диковинный самоубийца, некий Альберт Виктум, двадцати трех лет от роду. Все, дальше провал. За ночь других вызовов от посетителей не поступало, Виктума никто не хватился, до самого утра никаких происшествий не случилось. Его нашла дежурная горничная около двух часов пополудни. Вивальди в номере не было. Когда он вышел и где он сейчас – неизвестно. Никаких записок и распоряжений Виктор Вивальди не оставлял, никаких личных вещей в номере не забыл. Разве что сигарный пепел.
– Что же мы имеем?