След на воде
Шрифт:
– Мы с нею поссорились.
– Что сделали?… – не поняла Лена.
– Поссорились. Моя выходка испортила ей карьеру. Ей объявили выговор по партийной линии, ее лабораторию в институте ликвидировали. Она теперь без работы. Уехала к сестре, пытается устроиться. И занимается срочным обменом квартиры. – Он говорил о матери “она”, будто в одночасье самый близкий человек сделался ему абсолютно чужим.
– Значит… Ее здесь нет? Алексей усмехнулся.
– А ты понятливая, Никоноша. – Он швырнул окурок в пепельницу. – Я-то думал, что на свете есть хотя бы один человек, на которого можно безоговорочно
– Но ты в самом деле… ей все испортил. Ты же понимаешь?
Он по своему обыкновению откинул голову назад.
– Это ты ничего не понимаешь. Я должен был это сделать. Должен! Но… – Он задохнулся. – Она всегда придерживалась тех же взглядов, что и я. Когда-нибудь режим рухнет, и вопрос только в том – когда и как. Но при этом считала, что лучше сидеть и молчать в тряпочку. Или шептаться на кухне. Но нельзя же всю жизнь раздваиваться! Мне надоело лгать, надоело говорить не то, что я думаю. Все мерзко! Все!
– Она переживала, что ты сломал свою жизнь.
– Нет!… – Он погрозил кому-то пальцем. – Она орала только про себя, а про меня – ни единым словом! А я-то думал… – Он осекся, спохватившись, что слишком выдал себя.
Это был удар по его гордости: он-то считал, что для матери он свет в окошке, а вышло… черт знает, что вышло.
– А твой отец? – спросила Лена с опаской, боясь наступить на еще одну больную мозоль.
– Я его почти не знаю. Хотя сейчас он мне очень и очень помог.
– Он тебя одобряет? Стен ответил не сразу.
– Он меня понимает. В жизни каждого есть такая черта, за которую ты не имеешь права переступать. У древних была такая поговорка: “Здесь вода останавливается”. Все. Предел. Видимо, я к такой черте подошел.
Лене вдруг расхотелось спорить о высших материях. Если сказать честно, эти самые материи ее мало занимали, интересовал ее только Лешка. И их отношения.
– Ты мне будешь писать?
Стен пожал плечами, и его жест мог означать все что угодно: “не знаю”, “может быть”, “конечно”.
Потом выяснилось, что пожатие плеч означало недоуменное “зачем?”.
Она подошла и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку и отступила, надеясь на продолжение… Но продолжения не последовало.
– Это ничего не изменит, – сказал он очень тихо, без тени издевки в голосе, и от этого его слова звучали еще обиднее, еще больнее.
Лена, как ошпаренная, бросилась вон из комнаты.
В прихожей ее поджидал Иван Кириллович. В руках “старика” – а в мыслях Ленка именовала этого человека именно так – была точно такая же плетенка, как и у него на шее. Цветные волосяные косицы оплетали причудливым узором серебряную нить. В этот раз ожерелье показалось Ленке необыкновенно красивым.
– А нитка живая? – спросила Ленка у “старика” почему-то шепотом.
– Можно сказать, что да. Наверное, то, что я совершаю, – безумие. Но
Ленка кивнула – сейчас она была готова на любое безумство. Она замерла, вытянула шею и Иван Кириллович замкнул на ее шее ожерелье. Тогда она еще не ведала, какой властью наделил ее этот странный человек. А если бы ведала, то все равно уже отказаться не могла. Если ожерелье создано, от него не отказываются.
– Возьмите на память. – Иван Кириллович вложил ей в руки что-то плоское, завернутое в два слоя газет.
– Тарелка? – изумилась Лена. – Так ведь это, наверное… – Она смутилась.
– Тарелка моя, – сказал “старик” с легким раздражением. – Я дарю! Я!
Лена не поняла, зачем ей тарелка, но переспрашивать не стала. Взяла, зажала под мышку. Ей редко что-то дарили.
Писем Стен не писал, но в последних числах августа 87-го вновь объявился в Питере. Когда высокий молодой человек окликнул Ленку в скверике возле ее дома, она не сразу признала в нем Стеновского. Он выглядел старше своих лет, был неожиданно деловит и уверен в себе. Одет он был в тонкую джинсовую рубашку и новенькие джинсы, несомненно американские. Ровный бронзовый загар и золотистый оттенок волос говорили о том, что он последний месяц провел под жарким солнцем. Сердце ее заколотилось – несколько секунд она стояла не в силах ничего сказать и лишь глядела на Стена во все глаза. Уж никак она не ожидала увидеть его таким – не загнанным в угол, а веселым и неприлично преуспевающим.
– Как у тебя дела? – спросил он, улыбаясь.
– Дерьмово. В институт провалилась, – зло огрызнулась Лена, пытаясь скрыть смущение. – Во второй раз поступала в медицинский и опять срезалась на сочинении, как в прошлом году. Вот такие пирожки.
– Что будешь делать теперь?
– Пойду на какие-нибудь курсы. Или в медучилище. Может быть. Не знаю. Мать сказала, что так даже лучше – у нее нет возможности кормить меня шесть лет. Отец умер в прошлом году. Я целый год готовилась, и – облом. Говорят, без взятки вообще не поступить. А идти в Техноложку или Холодилку, чтобы быть технарем, – не хочу.
– А на экономический факультет не пробовала?
– Зачем? Хочу быть медиком, но не могу.
– Сочувствую, – сказал Алексей.
– Я сама себе сочувствую, – усмехнулась она и тут же поймала его удивленный взгляд. Кажется, он не ожидал от нее подобных фраз. Что поделаешь: она начала взрослеть, и ей надоело играть пай-девочку. – А ты? – поинтересовалась она.
Он приложил палец к губам.
– Пока это тайна, но я скоро ее открою. Ребята в городе?
– Наверное. Дроздов только уехал – поступил в военное училище.
– Ну и бог с ним. Не велика потеря. Кирша и Ник здесь? Надо им позвонить, – и Алексей подмигнул ей с видом заговорщика.
И тут она заметила у него на шее – верхняя пуговица была расстегнута – пестрое ожерелье с серебряной нитью. Точно такое же, как у нее. Или почти точно такое же. Это был знак какого-то тайного единства, но какого – Лена тогда еще не знала.
“Так мы с тобой!…” – хотелось ей закричать. Но она вовремя закусила губу.
Через полчаса они вчетвером сидели на кухне у Кирши. Стен принес бутылку вина, и они выпили за встречу.