Чтение онлайн

– Там все должны обращаться к учителям «сэр», иначе придётся расплачиваться, – начала объяснять мать. – Так устроена школа, Арнольд.

– Понятно, – подытожил он. – Я не знал, что так ещё поступают. Точнее, где-то ещё кроме тех мест, где я вырос.

Услышав упоминание об этом, мы подумали, что папа снова может начать одну из своих песен о Великой депрессии или о тяжёлом детстве в «Евклид Хайтс» в Кливленде, но в тот вечер у него была другая тема на уме.

– Предположим, – начал он, – железнодорожная отрасль завтра развалится. Ни поездов, ни проводников, ни грузов,

ни скота. На что это повлияет больше всего? – Он любил выдвигать гипотезы, чтобы бросить вызов нашим полусформировавшимся умам.

– Сталь, – предположил Тим.

– Конечно, – кивнул отец. – А ещё что?

– Шарикоподшипники? – добавил Тим.

– Да, верно. Джон, а ты что скажешь?

Я уставился на свою еду.

– Еда? – спросил я, слишком уставший, чтобы думать глубже. – Сельское хозяйство? Зерновые?

– Ну да, но разве грузовики не справятся с дополнительной нагрузкой?

– Я не знаю, достаточно ли их. А рабочие? Как бы они выживали?

Мой отец – предприниматель, чей бизнес, связанный со сдачей в аренду телевизоров отелям и больницам, быстро расширялся, – был сыном ярых социалистов, не веривших ни в религию, ни в капитализм.

– Джон сегодня узнал происхождение своего еврейского имени, – гордо объявила папе мать. Но тот, кажется, не слышал её или просто проигнорировал услышанное.

– Может, поупражняемся в счёте? – спросил он, пока мы пыхтели, распиливая бараньи отбивные с густым зелёным соусом.

Не меньше трёх раз в неделю отец проверял наше умение умножать и делить. В тот раз он повернулся ко мне и быстро выпалил:

– Джон, восемьдесят пять умножь на двенадцать, прибавь двести и раздели на четыре. Только не думай. Просто реагируй.

Я не был уверен, что знаю, как мне следовало «просто реагировать» на числа: ведь это не еда, не конфеты и не шутки. Целью этих упражнений значилась скорость, а не точность – много раз говорил нам отец. И клялся, что нет более важной способности для его работы, чем способность проделывать в уме сложные вычисления, получая примерно правильный результат.

– Что получилось? – спросил отец, подталкивая меня. Расскажи мне, как ты считаешь. Восемьдесят пять умножить на двенадцать равняется?

– Девятьсот, – ответил я.

– Хорошо, достаточно близко. Плюс двести – одиннадцать сотен. А теперь раздели на четыре. Только не разменивайся по пустякам, – добавил он, намекая на свою гипотезу о том, что значение имеют только большие суммы. Для нас очевидным уроком должно было стать утверждение, что именно округление является ключом к успеху.

Доев первое, мы сложили салфетки и встали, чтобы пойти есть десерт в гостиной, которая находилась напротив прихожей. Пока ждали, когда десерт вкатят на шаткой стеклянной тележке, мама положила Дэнни и Эйлин спать, а мы с Тимом уселись перед зажжённым камином, хотя был ещё только сентябрь.

Каждый вечер в учебном году мы вместе совершали ритуал разведения огня. Во избежание споров и мне, и Тиму позволялось поднести по одной спичке к журналам и газетам с разных сторон стопки. Мы наблюдали за пламенем минуту или две, а затем шли

доделывать домашнее задание. Я взглянул на свой учебник латыни. Как бы сильно я ни старался, перед глазами стоял класс Макэнери: расставленные парты и он, сидящий в деревянном учительском кресле, – в полосатой рубашке с белым воротником и манжетами, выглядывающими из-под пиджака (делавшего его похожим на пляжный мяч, как если бы компания «Брукс Бразерс» [5] выпустила их линейку). Его тонкие бледные пальцы водили ручкой, пока он читал.

Раздеваясь, я, погружённый в воспоминания о том, что сделал со мной Макэнери, чувствовал себя всё мрачнее. Шок заставил меня мыслить аналитически, я искал возможные оправдания. Поэтому я попробовал скрыть внутренний ужас за обвинением самого себя: да, мне следовало быть смелее… больше сопротивляться. Как бы отреагировали хулиганы из Адамса, если бы Макэнери попытался усесться на них? Бьюсь об заклад, они бы ударили его в живот, оттолкнули бы. Значит, так и следовало поступить! Хотя… что бы изменилось? Кто знает? А может, это и вовсе ерунда? Я выжил. Не был ранен или раздавлен. Дальше я попытался свести к минимуму этот негативный опыт, хоть немного приуменьшив произошедшее. Это чуть помогло, и тогда я спросил себя: могу ли я стать сильнее? Мой разум затуманился.

Вместо того чтобы лечь в кровать, я, надев пижаму, оставил полусонного Тима и пошёл по коридору в спальню родителей. Включённое ночное освещение оживило потолок фигурами удлинившихся теней от ножек стола и изогнутых линий перил, огибающих площадку. «Может, мне не следует рассказывать родителям, что случилось. Возможно, я смогу справиться и самостоятельно?». Так я рассуждал сам с собой, стоя у закрытой двери их спальни. Не хотелось их беспокоить. И не важно, насколько обеспокоенным я сам себе казался.

Несмотря на свои опасения, я всё же вошёл в их комнату и плюхнулся на кровать.

– Пожалуйста, не заставляйте идти туда завтра, – пробормотал я про себя. – Я сделаю всё что угодно, но не заставляйте меня идти туда завтра.

Мой отец вышел из гардеробной и увидел мои слёзы.

– Что-то случилось, Джон?

– Я не хочу снова идти в Адамс. Я не могу.

– Почему? – только и спросил он. И посмотрел на меня очень внимательно. – Что тебе там такого сказали?

– Что я худой и меня нужно подкормить.

Мама вышла из ванной и села с нами на кровать.

– Он не хочет возвращаться в школу, – пожал плечами папа. – Слушай, есть много того, что мы не хотим делать, но делаем, причём старательно. Даже я. Ты должен идти. Если не пойдёшь, то позволишь им победить. Не собираюсь заставлять тебя, но пойти нужно. Да что случилось-то в самом деле?

На секунду мне даже показалось, что он был на моей стороне, но это стало лишь остановкой на пути к отчаянию, ожидавшему впереди.

Пронеслось в голове: «Надо сказать? Мне стыдно, не хочу».