Сказки дедушки Матвея

юньское утро. Воздух полон света, тепла, звона жаворонков. Окно столярной мастерской дедушки Матвея раскрыто настежь, и легкий ветерок шуршит рассыпанными по верстаку стружками. Сам дедушка Матвей, сутуловатый, широкоплечий, с проседью в черной курчавой бороде, сидит за верстаком и выстругивает для граблей зубья из клена. Вдалеке, сквозь кусты ивняка, поблескивает речушка Чагра, а ближе, подходя к самому бугру, на котором стоит дом дедушки Матвея, молодо зеленеет луг. Пройдет еще недели полторы, и колхоз «Заря коммунизма» выедет на сенокос. Поэтому дедушка Матвей торопится, чтобы успеть наделать столько граблей, чтобы хватило на всех.

По обыкновению, он напевает вполголоса что-то монотонное и бесконечное и краешком уха прислушивается к разговору своего девятилетнего внука Николки и его ровесника Кости. Они, играя на лужайке перед крыльцом дома, из-за чего-то не поладили.

— Ну, дай, — слышится умоляющий голос Кости.

— Хи-итрый, мне, что ль, не надо? — отвечает Николка.

— Жалко? Да? Жалко?.. Дал же я тогда тебе живого воробья? Дал?

— Фи, воробья!.. Его кошка съела.

Долго еще просит Костя. Но Николка неумолим. Еще бы! Ни у кого в школе нет такой богатой коллекции бабочек. Костя, обидевшись, уходит домой. А немного погодя, дедушка Матвей подзывает Николку:

— Поди-ка сюда, внук.

В окне мастерской появляется розовощекое, еще не успевшее хорошенько загореть лицо. Синие глазенки живо бегают.

— Ты что, дедушка?

— Тебе когда сегодня в школу? — спрашивает дедушка Матвей Николку.

— В школу? Так у нас каникулы, дедушка.

— Ага, каникулы. Так, так… А хочешь сказку послушать?

Николка с шумом влетает в мастерскую, усаживается на верстак, на пахучие стружки, положив завернутую коробку с бабочками рядом с собой.

— Не совсем это сказка, скорее — побасенка, а послушать не мешает, — певучим говорком начинает дедушка Матвей, не переставая обстругивать кленовые зубья.

За полями чистыми, за степями раздольными, среди сибирской тайги, у быстрой большой реки живут бойкие зверьки — бурундуки. Пять черненьких полосок, идущих от головы до хвоста, украшают их бурые спины.

Жили они как одна семья: друг дружке во всем помогали, в беде-горе не оставляли, по праздникам к белкам да зайцам в гости хаживали, орешками, ягодками, грибками угощались.

Только и в семье не без урода.

Был один такой — Бурундей. Праздники он не признавал, соседей избегал, на ночь запирал нору крепко, потчевал редко. Над каждым орешком дрожал, учитывал себя во всем да ужимал, зато в закромах у него чего-чего только запасено не было! Лет за сто не поесть всякой всячины. Портились постепенно запасы, в труху обращались. А Бурундею все мало: от зари до зари по лесу рыщет, что ни попало в нору тащит. А как увидит, что кто-нибудь нашел орешек покрупнее или ягодку порумянее, так аж затрясется от зависти. Целую ночь потом с боку на бок переворачивается, уснуть не может: так тот орешек и стоит перед глазами.

Как-то раз ночью беда стряслась: гроза была. Много бед бурундукам она понаделала: на того дерево свалила, того громом убила, того водой залила…

Зашел утром к Бурундею брат его.

— Пойдем-ка, — говорит, — поможем там одному. Над его норой сосну с корнем вырвало, нору землей засыпало.

Новую рыть надо, а сам он ногу сломал.

— Некогда мне, — ответил Бурундей.

— Не зимовать же ему под открытым небом…

— У меня вон у самого весь вход размыло, — отвечает Бурундей.

— Сообща и тебе поправим. А ему в первую очередь надо.

— Надейся на вас, пожалуй…

— А если б тебе так?

— Без вас бы обошелся, — пробурчал Бурундей.

— А то не столько работы сделаете, сколько порастащите… Знаю я вас…

— И как не стыдно тебе о товарищах так думать? — возмутился брат.

Но Бурундей и слушать его не стал. Залез в нору и дверь закрыл.

В другой раз собрались на полянке в солнечный день бурундуки, прыгают, играют — посмотреть любо-дорого. Вышел и Бурундей. Встал в сторонке, хмурится, пасмурным сентябрем на всех поглядывает:

— Добегаетесь, голубчики, допрыгаетесь. Голодный год придет — животы подведет…

Засмеялись в ответ бурундуки:

— На наш век всего хватит!

— Солнце только при жизни светит! Радуйся, пока радуется!

— У него, ребята, за чужой щекой зуб болит!

Подошел тогда к Бурундею брат его:

— Плохо живешь, брат, с зажимкой. От других за тебя стыдно.

— Помалкивал бы уж, — зло проворчал Бурундей. — Кто-кто, а ты-то должен понимать: чем больше соберешь, тем дольше проживешь. Так-то.

— Э, брат, лишнее-то как есть погниет. А запасец, в меру у нас у каждого имеется. Не все же время работать, надо и порезвиться. А ты бы так, брат, бросил бы всех чуждаться, стал бы жить для других, глядишь и другие бы жили для тебя.

— Сегодня гуляем, завтра гуляем, а черный день?

— Эхе-хе, — вздохнул брат, — и в кого ты в роду скупой такой?

— Скупо — неглупо: сытно и любо, — обрезал Бурундей.

Но вот постигло бурундуков горе. Два лета подряд недород на орехи был. А на третье и урожай был хорош, ветки от орехов до земли гнулись, но зима легла ранняя да жестокая, намела сугробы высокие, а следом гололедица ударила. Вот и пришлось худо бурундукам. Да не одним бурундукам, а и мышкам сереньким, и птичкам-кедровикам, и белкам-скакуньям, и сойкам-крикуньям, — всем, кто зиму осенними запасами живет. А долго ли проживешь, когда с осени запасти не успели? Покуда могли, — делились, а тут время пришло и делиться нечем стало — хоть криком кричи…

Долго крепилась серая Мышка: и голодно — невмоготу, и на поклон к скупому Бурундею идти не хочется.

Однако не вытерпела, пошла.

— Бурундей, Бурундей, зернышек не пожалей. Все под снегом глубоко, весна, страх как далеко. Не дотянуть.

— Хи-итрая, мне, что ль, не надо? Вас тут ой-ой сколько! Всем давать — много будет. Проваливай!

Ушла Мышка, заплакала. А у норы бурундука уже Белка прыгает, на лапки дует: замерзла, бедная.

— Будь милостив, Бурундей, угла не пожалей: пусти с детушками погреться. Мороз сосну расколол — на снегу оказались.

А Бурундей и дверь не открыл.

— Что мне за дело до тебя и детей твоих. Хоть позамерзайте, не жалко…

— Ну орешков каких-нибудь дай. Сам знаешь, когда сыт — и мороз не страшен.

— Сегодня вам дай, да завтра вам дай, а сам по миру ступай? Так выходит?

— Ты же мне дядя, как-никак…

— Эка, ты… Дядя! Проваливай!

Только отошла Белка, а брат — на порог.

— Брат, а брат, одолжи, чем богат. Не сам пришел, — нужда привела.

— Что?! Пробегал, проскакал? Не я ль тебе говорил…