Сижу на нарах...
Шрифт:
будем благодарные.
Мы бутылочку по попе
стукнули б ладошкою.
Мы бы дрыгнули в галопе
протянутой ножкою.
Закадрили бы в кино мы
по красивой дамочке.
Мы лежим, малютки-гномы,
на диване в ямочке.
Уменьшаемся в размерах
от недоедания.
Жрут соседи-гулливеры
жирные питания.
На диване, на диване
тишина раздалася…
У меня да и у Вани
жила оборвалася!
1960
Вечеринка
Вошла,
спросила: кто я есть?
Заваривались танцы,
шумел паркет, как жесть.
Играл я на гитаре –
дубасил по струне!
Дыхнула в ухо: «Парень,
сыграй наедине…»
Я в песню носом тыкался,
как в блюдце с молоком.
А ты, как недотыкомка,
стучала каблуком.
Как звать меня?! Акакиём.
Она в ответ: «Трепач!»
А я ей: «Прочь отскакивай –
как мяч, как мяч, как мяч!»
1960
Бывшие люди
На тряских нарах нашей будки –
учителя, офицерьё…
У них испорчены желудки,
анкеты, нижнее белье.
Влетает будка в хлам таежный,
все глубже в глушь, в антиуют.
И алкоголики – тревожно –
договорятся и запьют.
На нарах – емкостей бездонность,
посудный звон спиртных оков;
на нарах боль и беспардонность,
сплошная пляска кадыков!
Учителя читают матом
историю страны труда.
Офицерьё ушло в солдаты,
чтоб не вернуться никогда.
Чины опали, званья стерлись,
остался труд – рукой на горле!
И тонет будка в хвойной чаще,
как бывшее – в происходящем.
1958, Сахалин
«Стрелочник – дедушка, хмырь…»
Стрелочник – дедушка, хмырь.
Дедушку звали Аркашею.
Словно болотный упырь
форменный – форму донашивал.
Стрелочник в будке живет,
стрелочник пахнет картошкою,
он самогоночку пьет
и заедает – дорожкою…
Как-то с похмелья (дитя!) –
лег поперек – не кровати,
а – на стальные «путя».
Повеселился и – хватит.
1964
«Не стану рассказывать вкусные сказки…»
Не стану рассказывать вкусные сказки
про виски-сосиски, сыры и колбаски.
Я лучше уеду от вас, оглоедов,
в республику мертвых, но дивных поэтов.
Со мной происходят ужасные вещи,
клыкастые пьяные бреды гнетущи!
А мне ведь от Бога подарок обещан –
путевка в цветущие райские кущи!
Обрыдло рассказывать дряблые байки
о
почем на углу вечерком раздолбайки, –
до ваших делишек – какое мне дело!
1963
Объявления
Забор. Бумажки. Кнопки. Тётки.
«Сдаю мочу».
«Лечу от водки».
Читаю, словно блох ищу:
«Куплю жену. Озолочу»,
Имен и чисел кавардак.
«Подвал меняю на чердак».
Опять… жену! Вот сукин… дочь!
«Могу от немощи помочь».
Восторг! Куда ни кину глаз.
«Продам хрустальный унитаз».
А вот эпохи эталон:
«Есть на исподнее талон».
…Забор кряхтит, забор трещит
под гнетом суетных желаний.
Он – наша крепость, символ, щит!
А меч… дамоклов меч – над нами.
1970
«Пьет страна. Как туча – брашно…»
«От Москвы до самой до Камчатки…»
Пьет страна. Как туча – брашно!
Вечер. Всполохи беды.
Соловей поет так страшно.
Жутко так цветут цветы…
Сыплет в душу озорную
алкоголем, как дождем.
Продавец очередную
не отпустит – пропадем.
Жаждет душенька отравы,
а чего желает друг?
Из вулкана – стопку лавы?
Или – славы пышный пук?
На Камчатке все в порядке.
Рыба. Дождь. Дворец Пропойц.
Сам с собой играет в прятки
ларька какой-то «поц».
Я пишу стихи рукою.
Посыпаю их мозгою.
Соловей молчит… А друг
зажевал цветком недуг.
1963
«Аэродром, аэропорт…»
Аэродром, аэропорт,
коньяк и яблоки апорт.
Не будут рейсы по дождю.
Не подчинился дождь вождю,
который в будке над страной
не перекроет – проливной.
…Сиди, коньяк тебе и сон,
не спи – залезет муха в рот.
Сиди, товарищ Кацнельсон,
сиди и вянь, как бутерброд.
А самолет не полетит:
сгорело небо – дождь в золе.
Сиди, пока ты жив и сыт,
пока ты, гнида, на земле.
31 декабря 1959, Пулково
Перегрузки
А. Битову
Перегрузки кислого тела,
переборы хмельного сердца.
До того серьезное дело,
что ночами трудно раздеться.
…Провода моих перегрузок –
Что гудите, нервы, сердито?
Обойдемся без пошлых музык
в винной пляске святого Витта.