Чтение онлайн

— Вот до чего дошла развращенность наших юных греховодников! На детей уже бросают они свои сатанинские взоры, эти мерзопакостные совратители! Ведь она чистое дитя, моя племянница Марианна, досточтимый синьор, чистое дитя, говорю я вам, только что с кормилицей простилась.

Сальватор заговорил о другом, и старик перевел дух. Но когда лицо его вновь просияло, словно озарившись солнечным светом, и он поднес к губам полный бокал, Сальватор принялся за прежнее:

— Скажите-ка, досточтимый синьор, а это правда, что у вашей шестнадцатилетней племянницы, прелестной Марианны, такие же чудесные каштановые волосы и такие

же глаза, полные блаженного небесного света, как у Магдалины, написанной Антонио? Все кругом об этом говорят!

— Не знаю, — ответил старик еще более резким тоном, чем раньше, — не знаю, но давайте не будем говорить о моей племяннице, ведь мы можем побеседовать о более значительных предметах, например о благородном искусстве, к чему меня призывает ваше прекрасное произведение!

Но каждый раз, когда старик подносил к губам бокал, готовясь сделать добрый глоток, Сальватор вновь заводил речь о прелестнице Марианне и в конце концов довел гостя до того, что тот в ярости вскочил со стула и, чуть не разбив бокал, со стуком поставил его на стол, вопя что есть мочи:

— Клянусь Плутоном, владыкой страшного подземного мира, и всеми фуриями, в ядовитый напиток превращаете вы мне вино! Но я чувствую: вы дурачите меня, вы, а с вами и этот отпетый господин Антонио! Так знайте: это вам не удастся! Выкладывайте тотчас же ваш долг, десять дукатов, и я оставлю вас и вашего дружка, цирюльника Антонио, на попечении всех чертей!

Сальватор вскрикнул, сделав вид, что он охвачен страшным гневом:

— Что? Вы позволяете себе так разговаривать со мной в моем доме? Вы требуете у меня десять дукатов за вон тот прогнивший ящик, из которого жучок уже давно высосал весь мозг, все звуки! Ни десяти, ни пяти, ни трех дукатов, даже ни одного-единственного вы не получите за клавикорды, которые и одного кватрино не стоят! Вон отсюда, трухлявое корыто!

И с этими словами Сальватор несколько раз пнул ногой маленькие клавикорды, так что струны издали жалобный стон.

— Не выйдет! — завизжал Капуцци. — Еще есть суды в Риме! За решетку! За решетку я вас брошу! В самое мрачное подземелье!

Он кинулся к двери и чуть не вылетел пулей из комнаты, но Сальватор крепко обхватил его обеими руками, силой усадил в кресло и сладко прошептал ему в самое ухо:

— Досточтимый синьор Паскуале, вы что же, шуток не понимаете? Не десять, а все тридцать дукатов принесут нам ваши клавикорды!

И он так часто повторял свою речь о полновесных тонких тридцати дукатах, что Капуцци наконец спросил слабым прерывающимся голосом:

— Как вы сказали, уважаемый синьор? Тридцать дукатов за клавикорды? Без починки?

Тогда Сальватор отпустил старика и заверил его, что он честью своей клянется и готов биться об заклад, что пройдет не более часа, как клавикорды возрастут в цене до тридцати, если не до сорока, дукатов и что синьор Паскуале получит эти деньги.

Тяжело вздохнув и не переставая стонать, старик пробормотал:

— Тридцать дукатов? Сорок? — Потом он захныкал — Но вы меня очень рассердили, синьор Сальватор!

— Тридцать дукатов, — подтвердил Сальватор.

Ухмыльнувшись, старик опять заговорил жалобным тоном:

— Вы меня в самое сердце поразили, синьор Сальватор!

— Тридцать дукатов, — перебил его Сальватор и повторял эти два слова до тех пор, пока старик не перестал дуться и не сказал наконец веселым тоном:

— Если

я получу за свои клавикорды тридцать-сорок дукатов, то прощу вас, и пусть все быльем порастет, уважаемый синьор!

— Однако, — начал Сальватор, — однако, прежде чем я сдержу свое обещание, я должен поставить небольшое условие, выполнить которое для вас, достославнейший синьор Капуцци ди Сенигаллия, не составит никакого труда. Вы первый композитор Италии и к тому же самый талантливый певец, который когда-либо родился на земле. Я наслаждался знаменитой сценой из оперы «Le Nozze di Teti e Peleo», которую нечестивец Франческо Кавалли похитил у вас подлейшим образом и выдает за свое сочинение. Ежели вы соблаговолите спеть мне эту арию, покуда я буду приводить в порядок инструмент, вы доставите мне самое большое удовольствие, какое только может быть.

Старец состроил сладчайшую улыбку и произнес, поблескивая серыми глазками:

— По всему видно, уважаемый синьор, что вы сами незаурядный музыкант. У вас есть вкус, и вы умеете ценить достойные личности, не то что неблагодарные римляне. Так слушайте же! Слушайте величайшую из всех арий!

Тут старик встал, приподнялся на цыпочках, широко раскинул руки, зажмурил глаза, став при этом удивительно похожим на петуха, который готовится к кукареканию, и поднял такой визг, что стены задрожали и сразу же в комнату ворвались госпожа Катерина и обе ее дочери, уверенные, что эти жалобные звуки вызваны каким-то несчастьем. Узрев кукарекающего старика, они остановились, чрезвычайно пораженные, в дверях, составив таким образом публику, дивящуюся непревзойденному виртуозу Капуцци.

А тем временем Сальватор раскрыл клавикорды, откинул крышку и, взяв в руки палитру, сочными мазками стал создавать на этой крышке самую удивительную картину [28] , которую только можно было себе представить. В основу была положена сцена из оперы Кавалли «Le Nozze di Teti e Peleo», но к ней самым фантастическим образом присоединилось множество различных персонажей. Среди них были Капуцци, Антонио, Марианна — такая, какой она предстала на картине Скаччати, — Сальватор, госпожа Катерина с обеими дочерьми — всех трех женщин нельзя было не узнать — и даже не забытый художником Пирамидальный Доктор, причем композиция этой работы была так продумана, а исполнение так гениально, что Антонио не мог скрыть восторга, вызванного вдохновением и мастерством художника.

Не ограничившись заказанной Сальватором сценой, старец в припадке музыкального безумия пел, а точнее кукарекал, и дальше без передышки, пробираясь сквозь кошмарные речитативы от одной душераздирающей арии к другой. Прошло около двух часов, пока наконец он не повалился в кресло почти бездыханный, с побагровевшим лицом. К этому времени Сальватор успел так отработать свой набросок, что все ожило и на некотором расстоянии создавалось впечатление вполне законченной картины.

— Я сдержал обещание насчет вашего инструмента, уважаемый синьор Паскуале, — прошептал Сальватор, склонившись над ухом старика.