Симарглы
Шрифт:
— О господи! — Лена резким движением отодвинула от себя стаканчик с кофе, из которого пила, бросила локти на стол, уронила лицо в ладони. — Не было печали! Еще пентаграмма какая-то!
— Не просто пентаграмма, — педантично поправила ее Карина. — Пентаграмма в круге. Ничего. Они будут на тебя кошмары насылать, но это не страшно. Так оно и лучше даже. Если тебе надо их выгнать… — она не договорила.
Плохо… Почему людям бывает плохо, до боли плохо? Почему в мире бывает жутко, до боли жутко? Почему Лена страдает только из-за того, что вот уже второй раз она встречает
Смычок над пропастью. Карта пиковый валет. Морозов — снежинки в иссиня-черных волосах. Я бы хотела ходить с ним в театр, и чтобы луна в небе, и звезды в сердце… Был такой любовный роман Барбары Картланд, «Звезды в сердце». Кто знает Барбару Картланд, тот поймет. А вместо этого… А Карина говорит, что это все фигня, и если я не расклеюсь, то все будет в порядке… ну и правильно говорит, это лучше, в тысячи раз лучше сочувствия! Как хорошо, что со мной говорит она, а не Вик со Стасом! Тем более, что я их еще порасспрошу хорошенько, и про шабаш, и про… про все. Если не забуду. Потому что сейчас мне на это плевать по большому счету.
Лене было плевать на все тайны и загадки. Плевать на пентаграмму, плевать на то, что ей придется еще спасать целый город, чтобы покрывать чужие ошибки и чужую любовь… Ей просто хотелось, чтобы ее обняли за плечи, пошевелили бы дыханием волосы возле уха, и прошептали бы: «Не бойся маленькая. Все будет хорошо». И чтобы это было простое человеческое объятие, в котором просто тепло. Которое не требует выворачивать измученную душу.
Лешка, ее однокурсник, писал стихи:
И капля на щеку скользнула — не сердцу, щеке горячо, И белая птица печали опустится мне на плечо. Спрошу я белую птицу: «Журавль? Синица?»Город дрожал вокруг бетонной насмешкой. Какие белые птицы, побойтесь бога? Черные мелкие стаи кружат над проводами, приседают на крыши домов. В лучшем случае голуби у луж воркуют.
Как ее назвали? «Наши пернатые друзья…» Председатель был похож на бюрократа. Сергей смотрел мимо, как всегда он смотрел мимо, как будто не было посланного Виком ветра, что уносил Лену прочь, а Сергей упал на колени и плакал…
— Лена! — Карина сдавленно ахнула.
Лена отняла руки от лица, вскинула голову.
Вокруг них, из клумб, мимо столиков, чуть ли не с подноса у потрясенной официантки, оглушительно хлопая крыльями, взмывали в воздух тысячи белых птиц неопределенной породы. Не то воробьи, не то голуби, не то синицы, не то журавли, не то и вовсе длинноногие, как Матвей Головастов, аисты. Хлопанье крыльев опрокинуло стаканчик с кофе, на край стола шлепнулся белый потек помета.
— Ленка! — счастливо заорала
Лена бесконечно долго шла по полоске гальки между невыносимо холодной гладью удивительно гладкого и черного, как искусственный мрамор, моря и снежной равниной, которая начиналась метрах в двух у кромки воды. Высоко в небе причудливым ожерельем сияли три разноцветные луны: красная, желтая и белая. Или то были местные солнца? Тогда белое — самое молодое.
Ничего, ничего, совершенно ничего не происходило, только галька хрустела под ногами. И Лена с облегчением подумала, что это не так уж страшно — идти, и страха уже больше не будет. Плохого больше не произойдет.
Берег медленно заворачивал, и чем дальше, тем больше у Лены поднималось настроение. Она помнила, что это сон, и радовалась, что это такой сон, который позволяет одновременно и отдохнуть, и размять мышцы. Тем более, холода она почему-то не ощущала.
Потом она разглядела впереди словно бы какой-то столб, вкопанный в берег, и с этого момента сон начал ухудшаться. Ничего особенно страшного в столбе не было, просто он был… а больше ничего, только слабо мерцающий снег, черная вода и черное небо над ней. Столб тоже был черный, но каким-то образом выделялся. И у Лены сжалось сердце, потому что она догадывалась, что это такое.
Девушка машинально схватилась за шею. Черная метка не болела и вообще никак не ощущалась. Но она там была, это уж точно. Маленькая черная звездочка в круге, как на крышке одноименного корейского бальзама.
— Сергей? — спросила Лена еще издалека. Столб не пошевелился и вообще никак не отреагировал. И по мере того, как она приближалась к нему, он принимал форму человеческой фигуры.
Когда Лена подошла ближе, она увидела, что это вовсе не Сергей. То есть Сергей, но неподвижный. В волосах у него застыли снежинки, на тонких губах — улыбка. А кожа у него была картонной.
Сперва Лене стало очень страшно, она даже почти проснулась. Потом рассердилась. Ярость всегда предпочтительнее страха, и, во всяком случае, не так мучительна.
— Ну и как эта глупость по Фрейду должна склонить меня к злу?
Серебряные пятна света на озере сложились в слово.
«Никак».
— Тогда зачем это все?
Кучка галек потемнее под Лениными ногами образовала узор, и, присмотревшись, она смогла прочитать:
«Я просто хотел поговорить».
— Ну так говори!
И картонные губы манекена приоткрылись. Казалось только, что не сам он хочет что-то сказать, а кто-то иной, не видя иного выхода, желает говорить его устами. Но картон для этого не был приспособлен — вокруг тонких губ появились морщинки, нарождающийся треск бумаги показался отзвуком далекой пулеметной очереди. Медленно-медленно щель рта увеличилась, щеки поползли куда-то вбок, глаза вверх…
На лице Сергея!
Пожалуй, только на «шабаше» ей было страшнее.
Она не выдержала, и проснулась. Потом глухо выкрикнула в темноту!