Схватка
Шрифт:
— Ты о чем это, Емельян? — не понял Усольцева Нечаев.
— О правде. Она всегда на своей боевой позиции. Только требуется продвинуться к этому рубежу и солдатской хваткой да мудростью прикрыть ее, чтоб враг не запятнал. Понял, Захар?
— Теперь понятно. А Ванюше-то как быть? Отца как выручать?
Не смолчал долговязый Антипов:
— Выручать-то зачем? Власть знает, кого взять. Задаром туды не беруть.
Взорвался большелобый черноволосый Асхат Хафизов:
— Зачем так сказал?.. Зачем Ваня обижал?.. Командир нельзя боец обижать! Ваня правду говорит. Мою тетю Саджиду и дядю Ибатуллу тридцать восьмой год ночью шайтан брал, сказал враг народ он. Какой враг дядя Ибатулла и тетя Саджида? Хорош человек, много работал, трактор ездил, коров доил...
Асхат подлил масла в огонь: весь вагон включился в спор. У каждого была своя точка зрения, свой резон.
В первом взводе был красноармеец, который не очень-то любил включаться в споры, но иногда, когда это необходимо было, как он сам считал, с готовностью высказывал свое мнение и был уверен в своей правоте. Бойцы звали его филолог. Так он представился, когда прибыл во взвод: «Я — филолог!». С того дня и пошло: «Филолог, скажи», «Филолог, как думаешь?». Он действительно был филолог, преподавал в старших классах средней школы русский язык и литературу. Человек грамотный, прекрасно знал литературу, был как бы на «ты» и с Толстым, и с Пушкиным, и с Блоком. А в военном деле — профан. Так он сам говорил. Даже мосинскую трехлинейку, на что уж простая, и то с усилиями разбирал и собирал. В тире мазал: в доску попадал, а в мишень редко. Из-за этого страдал, называл себя непутевым. Но важнее всего то, что во взводе к Донату Крюкову-Печерникову (да, именно такое непривычное имя и двойную фамилию носил филолог) относились с уважением.
— Что ты скажешь, филолог? — обратился к Донату Иванов. — Не молчи!
— Мне весьма понравились суждения товарища Усольцева, — без раздумий начал филолог. — Суждения о правде. Человек красив правдой. Только она — его высшее божество. Пред правдой надо снимать шляпу, ее, как женщину, боготворить и щадить необходимо. Правда — это высокая цель человека, к которой он должен постоянно стремиться. А о цели великолепно выразился Федор Михайлович Достоевский: если ты направился к цели и станешь дорогою останавливаться, чтобы швырять камнями во всякую лающую на тебя собаку, то никогда не достигнешь цели... Не правда ли, превосходно? К чему я вспомнил Достоевского? Суть в следующем: нужно отбросить все дрязги, размолвки и, сплотившись, уничтожить фашизм. Он главный душитель правды... Вот мое слово.
Ученые слова филолога не остановили спорщиков. И кто знает, куда еще занесло бы их, если бы не зычный голос командира взвода лейтенанта Брызгалова:
— Отставить разговорчики!.. У нас один враг — Гитлер. Понятно?
Все утихли, слушали командира. Лейтенант особенно интересен был Емельяну, он ведь мало что знал о своем новом командире. Правда, Нечаев кое-что рассказывал: строгий, мол, человек, оружие хорошо знает, но не воевал, прямо из училища пришел на взвод. Потом Усольцев поближе сойдется с лейтенантом Брызгаловым, станет ну не то чтобы приятелем, но советчиком, будет даже кое-что подсказывать, и взводный прилюдно скажет: «Усольцев у нас голова!». Брызгалов доверился Усольцеву, потому что видел в нем опытного бойца, узнавшего своим горбом почем фунт лиха, прошедшего через многие испытания. Кроме всего этого, они ведь земляки, уральцы. Брызгалов родился в Свердловске, жил на улице Токарей, рядом с металлургическим заводом. Отец и мать — заводчане. И он, Пашка Брызгалов, с детства бредил заводом, особенно цехом, где варят сталь и где сквозь темные очки, стоя у огненной печи, можно видеть раскаленный, кипящий и клокочущий металл. После школы год проработал подручным сталевара, но военкомат сменил ему жизненный маршрут — послал в пехотное училище. Если повнимательней приглядеться к лейтенанту, в нем скорее угадывается рабочий-сталевар, чем военный, — крепкие руки с цепкими пальцами, широкая грудь и лицо, будто огнем опаленное, почти всегда пунцовое. Чувствовалась сила в Брызгалове. Такой командир нравился Усольцеву: он может, если надо, и лопату взять в руки, и ломиком не погнушаться поработать, и гранату кинет дальше всех, и пулеметную станину взвалит на плечи и не согнется.
Это все Усольцев узнает и увидит потом, а сейчас, когда лейтенант властно остановил «разговорчики», хотелось проникнуть в мысль командира, понять его рассуждения и, может, даже сразу определить, какого полета эта птица.
— Оно понятно, но...
— Разговорчики! — строго оборвал взводный чью-то попытку высказаться. — Я вас всех внимательно слушал. Теперь, когда я говорю, попрошу не перебивать.
Усольцеву понравилось. Отец ему в юности много раз втолковывал: «Старший говорит — не встревай.
Лейтенант продолжал:
— Ночью мы проехали Саратов. Держим путь на Сталинград.
Лейтенант примолк, нарочно сделал паузу, чтоб бойцы сами уяснили и осмыслили ситуацию. Пошел шумок...
— Во куды...
— Сталинград... Это ж надо!
— Волга жил, Волга воевать будем...
— Везет же тебе, Асхат!
Лейтенант, повернувшись к Усольцеву, спросил:
— Вам доводилось воевать в большом городе?
— Нет, такого не было.
Лейтенант кивнул головой.
— Ничего, повоюем... К Волге немца пускать не надо... Как думаешь, отец? — лейтенант в упор посмотрел на бойца, который стоял у вагонных дверей и внимательно слушал взводного.
У бойца была птичья фамилия — Грач. Но командир звал его отцом, видимо, потому, что Грач был и по годам старше всех, да еще и потому, что во взводе служил его сын, у которого, правда, была другая фамилия — Зажигин. Произошло так не по воле сына, а по прихоти отца, который годов двадцать тому назад бросил свою молодую жену с годовалым Мишуткой и подался жить в другую деревню, где завел себе новую семью. Мать Мишутки обрела другого мужа, который и усыновил мальчугана. Так он и стал Зажигиным. Жил Мишутка весело, отчим любил его, баловал, брал на покос, а когда сынок совсем подрос, вместе на охоту ходили, словом, лучшего отца парню и не надо было. Однако ж внезапно ворвался в его судьбу Грач, живший без жены, которая померла, и без детей. В поле это случилось. Михаил Зажигин пахал. Грач встал перед трактором и крикнул: «Стой, сынок!». Михаил даванул на тормоз и высунулся из кабины. «Я твой отец! — услышал он. — Здравствуй, Мишутка!» Михаилу не раз доводилось слышать от чужих людей про настоящего своего отца, но никогда его не видел. И вот встретился с ним — лицом к лицу. «Как живется тебе, сынок?». Михаил ответил: «Хорошо». — «Ну и лады... Так и живи. Маманю не обижай... Меня помни...» Сказал и ушел. С тех пор года два прошло. И снова встреча — на сборном пункте. Обоих на войну призвали и даже в один взвод определили. Михаил первым увидел Грача и как-то помимо воли, может, потому, что встретил единственного знакомого, радостно произнес: «Здравствуй, отец! Это я Миша...» Грач повалился на грудь сына и заплакал...
Эту историю знал весь взвод. Сам Грач поведал ее. Усольцев же услышал ее из уст Нечаева, который неодобрительно отозвался об отце, бросившем родную малолетнюю кроху-дитя.
— Так-то оно так, — сказал Емельян. — Но все-таки по жилам Михаила течет кровь Грача. Отец он Зажигину... Отец! Нынче судьба их в одну упряжку поставила: рядом им идти под пули.
Подтверждение своему суждению Усольцев почувствовал в вопросе лейтенанта, обращенному к Грачу: «Как думаешь, отец?». Мог ведь взводный бойца по фамилии назвать, а он — отец! Вроде для Зажигина было сказано, мол, Грач и есть отец, и в первую очередь отец ему, Михаилу. Умница лейтенант! Взвод должен быть единой семьей — тут все родня!
Лейтенант ждал ответа. Грач, почесав затылок, сказал:
— Поднатужимся и ломанем немцу хребтину... Сила вон какая едет — целый эшелон.
— Правильно, отец! — улыбнулся лейтенант. — Лежа на нарах, сил-то мы поднакопили, есть чем ударить по фрицам. Вон Михаил как округлился — щеки раздулись, розовыми стали.
— Наверно, отец подкармливает сыночка, — пробасил Иванов. — Я вон тощаю.
Расхохотались бойцы: трехпудовый рыбак тощает!
— А тебя, Ваня, — лейтенант подошел к Петропавловскому, — в обиду не дадим. Выгрузимся и напишем бумагу в райисполком. Попросим толково разобраться. Пускай отца твоего лучше к нам во взвод пришлют, чем в заключении держать. Согласен?
Ваня обрадовался: может, бумага с фронта от командира выручит отца?
— Не надо райисполком, — возразил Хафизов. — Выше писать надо.
— Что ж, и выше напишем. Но полагается по инстанции.
Еще большим уважением проникся Усольцев к лейтенанту за то, что командир так запросто подошел к Ване и обнадежил, чем, конечно, облегчил душевную боль бойца. Теперь Ваня будет жить со светлой надеждой, которая и настроение поднимет, и сил прибавит. А ведь добрый настрой души бойцу всегда необходим, особенно перед боем. Жизнь на войне полна невзгод и опасностей. Усольцев их досыта нахлебался. И когда приходит что-то светлое, радостное, трудность преодолевается легче и быстрее. Что нужно, скажем, бойцу, идущему в атаку? Вера! Вера в командира, в его приказ. Если солдат убежден, уверен, что командир у него умный, толковый, всегда действует не наобум, а расчетливо и добропорядочно, — он, солдат, горы свернет.