Чтение онлайн

— За что ж ты ее так не любишь? — усмехнулся Балясин.

— А ты любишь?

— Люблю.

— За что ж ты ее так любишь, родимую? — повеселел Глымов.

— Вот за то самое. Моя эта власть, народная… И в первую голову она о трудящемся человеке заботится.

— Ну, а я не люблю, — опять развел руками Глымов.

— Вот я и хочу знать, за что? Ты извини, Антип, ежли не хочешь — не говори. Я ж не следователь.

— Слава богу… Почему ж не сказать, Юрий Григорьич, скажу тебе как на

духу. За то я ее не люблю — за обман и лживость… — Глымов вздохнул, посерьезнел, уставился на огонь костра. — За то, что у крестьянина землю отняла… добро, нажитое потом и кровью, отняла… за то, что крестьяне во время этой проклятой коллективизации до того оголодали, что матери детей ели.

— Врешь! — испуганно перебил его Балясин. — Не могло такого быть?

— Не могло? — Глымов посмотрел на него долгим взглядом. — Ты где жил-то до войны, Юрий Григорьич?

— Да здесь же, во Млынове. Работал старшим мастером на ремзаводе.

— A-а, тогда понятно, что тебе ничего не понятно… вы как раз тот самый хлебушек и ели, который у крестьянина отобрали.

— В нахлебники меня записал?

— А куда ж еще-то? — усмехнулся Глымов.

— А сам небось из кулаков? — Балясин смотрел на него уже враждебно.

— Из них самых, — Глымов твердо смотрел ему в глаза. — Все отобрали. И хлеб, и скотину, и дом, и все добро… Отца убили, мать с голоду померла, братьев сослали, до сих пор и не знаю, где их могилки… А одного своего братца я сам ел.

— Как ел? — вздрогнул Балясин и со страхом посмотрел на Глымова.

— Очень просто. Мать от голода обезумела, младшего убила и сварила, и мы все ели и не знали, что едим…

— Не знаю, не знаю… не могу я в это поверить, — качал головой Балясин.

— Не хочешь — не верь, дело хозяйское… А потом я беспризорничал по всей матушке России, покуда вором не стал. Тюрьма — родной дом.

— Значит, правду, про тебя говорят, что ты в законе… пахан?

— Ну и что?

— Да ничего… просто интересно… никогда с вором в законе не разговаривал. Ты мне вот скажи, Антип Петрович, чего же ты тогда за эту власть воюешь?

— Ты все равно не поймешь, — улыбнулся Глымов, но улыбка получилась недоброй.

— Чего так? Вроде в дураках не ходил, — пожал плечами Балясин.

— А по мне, не дурак, а так… — Глымов недоговорил, отвернулся, — недоумок…

— Ну почему же? — уже искренне удивился Балясин. — Ты объясни…

— Ты, поди, коммунист?

— Исключили. Но я восстановлюсь. Обязательно.

— Другой бы засомневался, а я верю. И потому ничего объяснять тебе не буду… Бог даст, со временем сам дойдешь. А не дойдешь, стал быть, помрешь коммунистом… туда тебе и дорога.

Они сидели у костра во дворе разрушенного дома — Глымов, Балясин и еще человек десять штрафников.

В костре пеклась картошка, которую выкопали на огороде. Несколько штрафников еще перекапывали штыками землю в поисках картошки, несли к костру, складывали на угли. Совсем близко от Глымова, через одного человека, сидел Олег Булыга и слышал весь разговор, хотя смотрел в другую сторону, потягивал самокрутку.

— Готова небось. Давай, вытаскивай…

Глымов и Балясин длинными прутьями начали выкатывать из золы черные обуглившиеся картофелины. Штрафники хватали их, обжигаясь, перекатывали на ладонях, дули, потом разламывали пополам и ели вместе с горелой кожурой.

— Сольцы бы малость — совсем хорошо было бы! — жуя горячую картофелину, проговорил Глымов.

— И так сойдет, — отозвался Балясин и вдруг повернулся к Глымову. — А все-таки не пойму, Антип, хоть убей! Как же ты за эту власть воюешь, ежели так ее ненавидишь?

Глымов не ответил, разломил черную картофелину, положил половинку в рот, стал медленно жевать, прикрыв глаза. Балясин встал и пошел куда-то в темноту. Глымов сразу открыл глаза, резко повернулся и схватил Булыгу за ухо. С силой притянул к себе, зашептал:

— А ты слушаешь, да? Интересно? Может, ты, паря, стучать собрался?

— Да ты что, Антип Петрович? — морщась от боли, ответил Булыга. — Чего ты говоришь-то?

— За что Цукермана подстрелить хотел? Ну-ну, виляй, я же видел, — опять зашептал Глымов. — Он что, заложил тебя?

— Заложил… — через силу выдавил из себя Булыга. — Пусти ухо, больно…

— Так это ты девку снасильничал? Ясное дело, ты… — Глымов оттолкнул его от себя, смотрел на него брезгливо. — Гляди, морпех, душа девки на тебе теперь висит… не отмыться…

— Ты… ты не грози, понял? — держась за ухо, с неожиданной злобой ответил Булыга. — Ты себя отмывай, понял? — И Булыга вскочил, чуть ли не бегом рванул от костра.

Из ночной темноты бесшумно возник священник, уселся рядом с Глымовым, палкой стал выковыривать из углей испекшуюся картошку. Глымов с интересом покосился на него:

— Ты с неба, что ль, свалился, святой отец?

— Именно так, сын мой, — прогудел густым баритоном священник, разламывая картофелину и дуя на нее, чтобы немного остыла.

— Господь тебя нам послал? — повеселел Глымов.

— Именно так… — Священник осторожно откусил от горячей картофелины.

Было ему лет сорок, широкое лицо с носом-картошкой обрамляла окладистая темная борода.

— Слышь, православные! — громко сказал Глымов, и штрафники, сидевшие вокруг костра, повернули головы, стали присматриваться к необычной фигуре священника.

— Вот к нам святой отец личной персоной! Сам Господь его к нам на службу определил!