Шрам
Шрифт:
Миновал день без новых жертв, потом ещё день, потом ещё; обречённые уже люди поднимались на ноги, и за целую неделю в городе не умерло ни одного человека. Живых и мёртвых разделили горы земли, свезённой к разрытому холму — в те дни он стал выше, начинённый сотнями тел. Улицы, освобождённые от трупов, оставались разорёнными и страшными — но оставшиеся в живых горожане уже догадались, что Мор миновал окончательно.
Ещё не все погибшие перекочевали из пустых домов и переулков в предназначенный всем им ров, когда город взорвался фейерверком.
Никто из тех, кто вывалил тогда на улицы и площади, не знал ещё подобных праздников. Незнакомые люди обнимались и
Башня Лаш безучастно взирала на безумную пляску выживших — двери её и окна по-прежнему были замурованы, и ни один дымок не поднимался над остроконечной крышей. Истерическое веселье утихло понемногу, и вот тогда по городу поползли слухи.
Окончание Времён — будет или уже нет? Откуда явился Мор, зачем он явился, почему ушёл? Что скрывают замурованные двери обиталища Лаш? Почему плащеносцы не разделили общую судьбу, скрывшись за стенами, и что будет теперь? Люди перешёптывались, поглядывая на Башню кто опасливо, кто злобно — ведь невесть откуда донеслись голоса, утверждающие, что именно служители Лаш накликали беду. Поговаривали даже, что это они наслали на город Мор, а сами спрятались за прочными стенами; говорили, что великий маг, бывший деканом в университете, пропал неизвестно куда в самый день окончания Мора, и что теперь его дочь обвиняет во всех смертях плащеносцев. Горожане волновались, переглядывались, не верили; Башня не спешила опровергнуть будоражащие город слухи, и обращённые к ней взгляды становились всё угрюмее. Уже готовился, вопреки увещеваниям бургомистра, приступ с ломами и кирками — когда в один из дней каменная кладка дверей рухнула, пробитая изнутри.
Эгерт, который в тот момент оказался в библиотеке, передёрнулся, ощутив глухой тяжёлый удар о дрогнувшую землю. Из окна ему отлично видно было, как толпа, окружающая башню, подалась назад, будто отброшенная порывом ветра.
В чёрном проломе стояла невысокая серая фигура с белой, как луна, всклокоченной головой.
…Из всех воинов Лаш в живых осталось меньше половины. Тела погибших плащеносцев лежали перед Башней, лежали длинными рядами, и широкие капюшоны укрывали мёртвые лица до подбородка. Живые служители стояли так же неподвижно, и капюшоны так же падали им на лицо, и ветер с одинаковой ленцой теребил одеяния тех и других.
Эгерт не слышал, что говорил магистр — страх помешал ему приблизиться. Толпа молча внимала; в переливах магистрового голоса, в самых патетических местах его речи ухо Солля улавливало короткое «Лаш!», и тогда люди вздрагивали, невольно опуская головы. Потом магистр замолк, и толпа разбрелась — покорная, притихшая, будто погруженная в разгадывание заданной магистром загадки.
Прошло несколько недель; оставшиеся в живых студенты радовались, встречаясь на пороге университета,
Господин ректор выразил Тории соболезнование — та приняла его со сдержанным достоинством. Кабинет отца стал её кабинетом, и она проводила долгие часы под стальным крылом, разбирая бумаги Луаяна и в особенности — рукопись; Амулет Прорицателя по просьбе Эгерта был спрятан в месте, известном ей одной: Солль не хотел знать тайн, и Тория, покусав губу, уважила это его желание.
Встретив Торию в коридоре, студенты приветствовали её почти с таким же почтением, как прежде декана. Эгерт следовал за ней неотступно, и все уже знали, что сразу по истечении срока траура он станет ей мужем. Никому не пришло в голову удивляться выбору Тории — за Эгертом молча признали право на исключительность.
В один из дней наследница Луаяна собрала студентов в Большом Актовом зале. Спустя час университет превратился в кипящий котёл, ибо Тория, впервые поднявшись на кафедру, спокойно и просто поведала всем правду о преступлении служителей Лаш.
Страсти накалялись и накалялись, кто-то призывал выходить на улицы, кто-то звал громить Лаш, кто-то вспомнил Лиса: прав был, бедняга, не любил плащеносцев, уж он бы показал им теперь! Господин ректор, побледневший до самой лысины, едва сумел удержать подопечных от бунта.
Тория призвана была в ректорский кабинет, и беседа длилась долго. Эгерт видел, каким растерянным казался ректор, когда, стоя на пороге кабинета, качал вслед Тории лысой головой:
— Не думаю… Не думаю, дитя моё, что рассказанное вами подлежит огласке… И потом, доказательств ведь нет, а… Не думаю… Воздержитесь, прошу вас, от преждевременного… Не стоит. Вот так…
Ректор говорил и говорил, а Тория уже уходила, держа голову непривычно низко.
— Он боится, — с горечью сказала она, закрывая за собой и Эгертом двери отцовского кабинета. — Не хочет… Не верит, в конце концов. Думает, что я обезумела от горя… А в городе теперь считают, что это служители Лаш остановили Окончание Времён неустанными обрядами, ритуалами и молениями своему привидению… Уже собирают деньги на новый памятник Лаш — каково?
— Не понимаю, — сказал Эгерт беспомощно, — столько трупов среди их же воинства… На что они надеялись?
Тория мрачно усмехнулась:
— Помнишь, что говорил отец? «Злобный ребёнок, поджигающий дом, свято уверен, что его-то игрушек огонь не коснётся…»
Неожиданно для себя она осеклась, будто горло её сдавила цепкая птичья лапа. Воспоминание об отце оказалось непосильным; отвернувшись от Эгерта, она долго молчала, и подрагивающая ладонь её бездумно гладила страницы раскрытой рукописи.
Эгерт едва удержался, чтобы не броситься к ней с утешениями — сейчас они были бы неуместны. Он просто молча смотрел, и вместе с жалостью к горюющей Тории и привычным страхом за свою шкуру в душе его нарастало иное, более сильное, пожалуй, чувство.
— Тор, — сказал он наконец так осторожно, как только мог, — я знаю, то, что я скажу, тебе не понравится… Но я просто повторю тебе слова нашего ректора: не стоит… связываться с Лаш. Вот и всё, теперь можешь ругать меня…
Она медленно обернулась. Губы её, стиснутые в ниточку, побелели, а взгляд сузившихся глаз заставил Эгерта отшатнуться.