Шрам
Шрифт:
— И я… встречусь с ним?
— Необязательно, — усмехнулся декан. — Но… возможно.
Эгерт слышал, как бешено колотится его собственное сердце.
— День Премного… Премноголикования… Когда?
— Осенью.
Солль почувствовал, как сердце стукнуло ещё раз — и замерло.
— Так долго… — прошептал он, чуть не плача. — Так долго…
Декан в задумчивости снова потёр висок, потом шевельнул уголком рта и, будто приняв решение, взял Эгерта за локоть:
— Вот что, Солль… Я предоставлю вам место вольного слушателя в университете, но кров и стол вы получите, как
Эгерт молчал — предложение декана обрушилось на него и несколько оглушило. По дну его сознания прошёл образ бледной женщины в окне.
— И уж конечно, — добавил декан, видя его растерянность, — конечно, в университете никто и ничто не будет вам угрожать… Слышите, Эгерт?
В раскрытые ворота вереницей въезжали повозки — окрестные крестьяне вертели головами, отбиваясь попутно от нахальных мальчишек, чьи глаза безошибочно видели, а руки хватали с телег всё, что плохо лежит. Эгерт вспомнил вчерашнее приключение — и помрачнел.
— Что ж вы так долго раздумываете? — мягко удивился декан.
— А? — вздрогнул Эгерт. — А разве я… Я же сказал, что согла… Я согласен.
Две кровати с высокими спинками да старый столик под узким окошком — вот и всё, что могла вместить сырая комнатка с низким сводчатым потолком. Окошко глядело во внутренний двор университета — сейчас там было пусто, только неутомимая старушка, являвшаяся с уборкой дважды в неделю, расхаживала взад-вперёд то с тряпкой, то с метлой.
Эгерт слез с подоконника и вернулся на свою кровать. Теперь у него было полным-полно времени для того, чтобы лежать навзничь, глядеть в серые своды потолка и думать.
Минет весна, пройдёт лето, потом наступит осень — в который раз Эгерт загибал пальцы, подсчитывая оставшиеся месяцы. Наступит День Премноголикования, и в город явится человек с прозрачными глазами без ресниц, с нервными крыльями длинного носа, с жалящей шпагой в ножнах — человек, облачённый невидимой, но от этого не менее беспощадной силой…
Солль вздохнул и повернулся лицом к стене. Высоко вскидывая тонкие суставчатые ноги, по тёмному камню бежал мелкий паучок.
Университет полон был самой разношёрстной братии; во флигеле жили и столовались те, что победнее. Молодые люди побогаче — а их тоже было немало — снимали апартаменты в городе. Эгерт избегал и тех, и других. Спустя несколько дней после своего водворения в университете он написал в Каваррен, отцу; ничего не объясняя, сообщил только, что жив и здоров, и просил прислать денег.
Ответ пришёл раньше, чем можно было предположить — вероятно, почта ходила исправно. Эгерт не получил из дому ни упрёка, ни утешения, ни единого слова на клочке бумаги — зато смог расплатиться за стол и жильё, сменить износившуюся одежду и починить сапоги; положение вольнослушателя не давало ему права на гордость всех студентов — треугольную шапочку с серебряной бахромой.
Впрочем, ни шапочка, ни бахрома нимало его не
А может быть, и нет. Может быть, рука отца не дрогнула, когда под сургучной печатью он обнаружил имя сына. Может быть, только дёрнул бровью и сквозь зубы велел слуге отослать денег этому недоноску, позорящему честь семьи…
За спиной Солля распахнулась дверь. Привычно вздрогнув, он сел на кровати.
Сосед Солля по комнате, сын аптекаря из предместья, радостно ухмыльнулся.
Имя его было Гаэтан — но весь университет и весь город в глаза и за глаза звали его Лисом. И без того юный — года на четыре моложе Солля — он выглядел совсем мальчишкой из-за небольшого роста, узких плеч и по-детски открытой, скуластой физиономии. Задиристо вздёрнутый нос Лиса покрывали полчища веснушек, а маленькие глаза цвета мёда умели в одну секунду сменять обычное шкодливое выражение на мину трогательной наивности.
Лис был единственным человеком во всём университете — не считая, разумеется, декана Луаяна — с кем Эгерт Солль успел сказать более двух слов за всё это немалое время. В первый же день, преодолевая неловкость, Эгерт спросил у соседа, не видел ли он здесь девушки, молодой девушки с тёмными волосами. Задать вопрос было нелегко — но Солль знал, что остаться в неведении будет хуже. В какой-то момент он почти уверился, что Лис рассмеётся и заявит, что в столь солидном учебном заведении девушек не держат — и тот действительно рассмеялся:
— Что ты, братец! Это не нашего неба птичка… Её зовут Тория, она дочка декана, красивая, да?
Лис всё говорил и говорил — но Эгерт слышал только стук крови в ушах. Первым его побуждением было бежать куда глаза глядят — но он немыслимым усилием сдержался, заставив себя вспомнить о разговоре у колодца…
Декан — её отец. Проклятая судьба.
Всю ночь, последовавшую после этого открытия, он провёл без сна — хоть это и была первая за много дней ночь в чистой постели. С головой накрывшись одеялом — чтобы не так бояться полной шорохов темноты — он тёр воспалённые глаза и лихорадочно думал: а вдруг всё это — колдовство? И город, и университет, и декан встретились ему не случайно — его привели сюда, в ловушку, привели и заперли, чтобы мстить…
На другой день в узком коридоре ему повстречался декан. Спросил что-то незначительное, и под спокойным пристальным взглядом Эгерт понял: если это и ловушка — он слишком слаб, чтобы вырваться.
На него косились с любопытством — надо было отвечать на какие-то вопросы, бесконечное число раз повторять своё имя, вздрагивая от неожиданных прикосновений… Немного помогали защитные ритуалы, но Солль боялся, что их заметят со стороны — и поднимут на смех.
Скоро студенческая братия решила, что Эгерт — необычайно замкнутый и хмурый субъект, а посему просто оставила его в покое. Солль был необычайно рад такому повороту событий, и даже посещение лекций стало для него чуть менее тягостным.