Шрам
Шрифт:
«Я гостья, а не пленница», – едва слышно напоминаю я себе.
Дверь кабинета открывается беззвучно. За порогом мне сразу дышится свободнее. Я иду по коридору и вдруг вижу полоску света – она пробивается из-под двери, ведущей в музей…
«Я просто загляну туда на минутку».
Бесшумно прокравшись по ступенькам, я оказываюсь за стойкой приёма посетителей. Каменные ступени на противоположной стороне широкого фойе манят меня, и я мчусь по ним вверх, выглядывая по пути во все окна. Из окна на первой лестничной площадке я вижу перед музеем охранника. Отпрянув в сторону, чтобы меня не было видно с улицы,
Здесь призраки. Мерцающие бесплотные силуэты прошлого. Одного я мысленно вижу очень чётко – это отец, он ведёт меня за собой, улыбается, говорит: «Скорее, вот самое интересное». Папа ходил на выставку каждую субботу и видел её будто в первый раз: он смотрел вокруг любопытными глазами ребёнка и улыбался, как влюблённый.
Может, это и была любовь. Возможно, отец так встречался с ней: глядя на картинки к легенде о Белой Ведьме. Миранда, моя настоящая мать, – живое воплощение образа Белой Ведьмы. Говорят, она была очень красива. Я долго жила, даже не предполагая, сколько всего от меня скрывали. Правда оказалась куда сложнее любой выдумки. Я родилась среди пустых, а мою мать изгнали, потому что она полюбила отмеченного мужчину.
Теперь я стою перед Белой Ведьмой и искренне жалею, что не знала своей родной матери. Ведь она умерла почти сразу после того, как дала мне жизнь. Сквозь стеклянную крышу на изображение Белой Ведьмы падает лунный свет, и она кажется очень бледной. Странно, что я не замечала своего сходства с ней, пока Обель не велел мне нарисовать Белую Ведьму в тот день, в студии. Я будто рисовала автопортрет, но не глядя в зеркало. А Обель ещё сказал, что моя мать даже больше похожа на Белую Ведьму, чем иллюстрация в книге.
Я всегда знала только одну мать – мою строгую и немногословную маму, чья любовь всегда была со мной, и я думала, что так будет всегда. По этой маме я скучаю, стремлюсь в её объятия и мечтаю о её прощении. Для меня она навсегда связана с домом и надёжной защитой. А папа любил их обеих. Не представляю, каково это – любить двух женщин, как папа любил моих мам. Неужели воспоминания о них перепутались у него в голове? Жаждал ли он поцелуев одной, наслаждаясь ласками в объятиях другой?
Я прижимаю ладонь к стеклу, и появляется другой призрак. Оскар. Его ладонь рядом с моей, хотя мы едва знакомы. Как бы мне хотелось вернуться в прошлое, к тем минутам. Или, может быть, оказаться там на несколько дней. Знай я, что мы прощались чуть ли не навсегда, поступила бы я иначе?
Моя рука сжимается в кулак, и мне хочется пробить стекло на музейном стенде.
Эти истории, сказки, которые нам рассказывали, – всё из-за них! Мы, пустые и отмеченные, боремся, сражаемся из-за сестёр, из-за Святых… Вот бы избавиться от них. Быть может, прекратились бы и ссоры. Как бы мне хотелось встретиться с этими сёстрами наяву, как уже не раз бывало во сне. Я соединила бы их руки, рассказала, какой кавардак они нам устроили, и попросила бы их помириться и воссоединиться.
Мне говорят, что в этом-то и есть моё предназначение. Я – воплощение сестёр. Обеих: и Мории, и Белой Ведьмы. Я мостик, спасительная помощь, связующее звено, верёвка, переброшенная через бурный поток. Когда я шла в Фетерстоун, то думала,
Глава седьмая
На холодном каменном полу коченеют ноги, ступни деревенеют, мышцы вот-вот сведёт судорогой. Пора возвращаться. Пробираясь назад, я краем глаза замечаю, как за окном, на площади, что-то движется. Прислонившись спиной к стене, я тайком выглядываю в окно, стараясь держаться в темноте. К охраннику подошёл другой человек – его походка и силуэт уже давно стали для меня сигналом опасности. Джек Минноу разговаривает со стражем, передаёт ему что-то и отпускает с поста.
Проводив взглядом уходящего охранника, Минноу ещё несколько минут напряжённо оглядывается в тишине. Странно, с чего бы это Минноу самому заступать в караул? Я-то думала, это работа для его подчинённых, куда ниже его по положению. Впрочем, Джек Минноу любит следить за всем лично. Я уже собираюсь красться дальше, обратно в кабинет Мел, когда Минноу, ещё раз оглядевшись, куда-то направляется. Вот он стремительно пересекает площадь. Настороженно оглядывается и исчезает в Зале поминовения – там наши городские чтецы по очереди произносят имена почивших.
Конечно, посещать Зал поминовения не запрещено. Имена читают постоянно, без остановки, зал всегда открыт для скорбящих и тех, кто желает вознести молитву.
Однако ходить в Зал поминовения посреди ночи по меньшей мере странно, даже для религиозных фанатиков. А Джек Минноу к тому же направился туда тайно. Значит, для него было действительно важно оказаться в Зале поминовения именно сейчас, оставив музей – да и меня тоже – без охраны.
Чем больше секретов, тем легче тебя поймать.
Прежде чем свернуться на подушках в кабинете Мел и уснуть, я стараюсь запомнить в деталях всё, что видела этой ночью.
Мне снятся кошка и мышь в лабиринте. Только мышь преследует кошку.
Глава восьмая
На рассвете меня будит Мел. Судя по виду, одевалась она в спешке.
– За тобой прислали, – сообщает она.
– Уже?
Протирая глаза, я незаметно зеваю.
– Сейчас быстро позавтракаем и пойдём, – кивает Мел.
Вот бы выйти через музей и прогуляться по площади – хоть ненадолго увидеть солнце. Но мы открываем дверь в ближайшем к кабинету торце коридора и идём по подземному туннелю, который проложен под площадью и ведёт к тюрьме.
Шагая по холодному каменному коридору, я думаю о Святом и статуе, которая стоит где-то над нами, воображаю, что меня вот-вот раздавят тяжёлые бронзовые ноги Святого. Герои детства нависают надо мной, будто жуткие страшилы из ночных кошмаров. А в кошмарах я знаю толк.
Джек Минноу ждёт нас у входа в тюрьму. Он держится очень уверенно и высокомерно, такое же выражение застыло и на его лице.
«Что же ты делал прошлой ночью?» – думаю я.
Он молча распахивает дверь, и мы следуем за ним.