Шофер
Шрифт:
— Брешешь?
— Вот вам крест, дядя Герман, видел его как вас. Роста он огромный, ну да Зуля знает, в плечах широкий, лицо русское, волосы светлые, а ещё назвал его легавый по имени и отчеству, Травин, значит, Сергей Олегович, на фронте воевал и контузию получил. Вот только где живёт, не упомянул.
Азалов благодушно улыбнулся, а Паша забеспокоился.
— Как бы не мусорская шутка, — сказал он, — зачем легавый при мальце его назвал? Может, заманить хотят?
— Может быть и хотят. Зуля, портрет готов?
Илья кивнул, охнул от боли, и протянул бумажный лист, на котором изобразил
— Ты кого мне тут нарисовал, гамадрилу какую-то? — разозлился Азалов. — Заставь дурака.
— Может это который с хлыщом питерским приезжал? — внезапно сказал Пётр.
Из всех братьев он был самый недалёкий, и старался молчать, поэтому все сразу повернулись в его сторону.
— А что, по описанию подходит, рожа русская, волосы светлые, — офицер постучал карандашом по столу. — Вот Коврова и спросим завтра, а лучше Федьке покажем, да, Косой? Пашка, ты чего про старуху знаешь?
— Мы же особо не приглядывались, вон, Косой говорит, раз здесь закупается — местная она. Да и кто ж знал, что она Федьку признает, таких как он, почитай, пол-Москвы. Говорил я, Герман Осипыч, что без всех этих выкрутасов надо было музыканта трясти, а вы вон целый спектакль разыграли.
Азалов поднялся из-за стола, не торопясь подошёл к Павлу. Тот побледнел.
— Ты борзый какой-то стал, — тихо и равнодушно сказал офицер, — перечить мне вздумал. А ведь я твоего мнения не спрашивал.
— Простите, Герман Осипыч, — Павел сжался, — чёрт за язык дёрнул.
— Ну-ну. Значит, так, дармоеды, старуху отыщем или нет, неизвестно. Если она здесь живёт, ты, Федька, побегай по округе, может наткнёшься. А нет, ну и ладно. С этим, как его…
— Травин.
— Вот-вот, с ним надо разобраться. В общем, Федька, ты беги пока, отдохни, а завтра чтобы как штык здесь был с самого утра. На глаза милиции не попадайся, ещё раз упекут, я тебя там же и удавлю, понял? А если вдруг увидишь этого Травина, или старуху, проследи, где они живут, и сразу сюда. Но уже не сегодня. Держи.
Он кинул Федьке бумажку в три рубля.
— Премного благодарен, дядя Герман, — парень сунул деньги за пазуху, и убежал.
Азалов проводил его взглядом.
— Как не нужен будет, кончите. Только тихо, тюкнули по голове и в речку.
— Так малец же, — попытался возразить Петя, но получил от брата подзатыльник.
Зуля что-то замычал.
— А ты, болезный, иди к себе и учись рисовать, — Герман вернулся за стол, хлопнул ладонью, — у нас тут не богадельня, пользу приносить надо. Вы двое, через полчаса выезжаем, приготовьтесь.
Федька вместо того, чтобы наматывать круги по узким сокольническим улочкам, купил в лавке еды, забрался на дерево, росшее на углу Ермаковской, и заработал челюстями. Дома кормили не то чтобы впроголодь, но столько, сколько после отца оставалось, так что троим братьям приходилось часто голодными спать ложиться. Хорошо хоть сейчас он при деле, может и своим кое-что подкинуть, и себе брюхо набить. На дереве Косой просидел почти час, а потом слез, достал из кармана пионерский галстук, и пошёл на дневной сеанс в кинотеатр «Русь», который
В кинотеатре крутили иностранный фильм «Три пройдохи», пианист за роялем играл, не попадая в ноты, но Федьку это не волновало, всего за 30 копеек он мог увидеть другую жизнь, весёлую и беззаботную, пусть даже одевались люди в этой жизни по-чудному, как в тех книжках, которые он читал. После сеанса Косой спрятался под креслами, и уже без билета посмотрел другой фильм, а потом ещё один, и только тогда решил, что вот теперь можно поужинать и переночевать, а уже с утра заняться старухой. На улице вечерело, зажигались фонари, нарядная публика спешила на новый сеанс. Федька смешался было с толпой, но вдруг остановился.
Мимо него шла та самая лахудра, которую Травин тискал, и не одна, а с каким-то фраером. Федька проследил за парочкой влюблённых только до контролёра, дальше его не пустили, а попытки проскользнуть мимо барьера провалились, Косого поймали, и за ухо вывели из кинотеатра. Билетов на сеанс не осталось, и вообще, тратить полтину пацану было жалко. Хотелось пожрать и выспаться, но Федька пересилил себя, и что есть мочи дунул обратно на Генеральную, доложить братьям-апостолам. Ну а если их там не будет, значит он, Федька, сделал что мог.
Сима к свиданию с Пыжиковым приготовилась кое-как, настроения куда-то идти не было совершенно. С утра поцапалась с соседкой по квартире из-за чайника, та вдруг решила, что женщина пользуется её посудой, оставленной в кладовке, приспособленной под общую кухню, и высказала всё, что думала и не думала. Машинистка в долгу не осталась, дело почти дошло до мордобития, но тут вмешался муж соседки. Коля работал грузчиком, и удержать двух беснующихся дам у него получалось легко.
Ну а поскольку конфликт логического завершения не получил, осталось у них чувство недосказанности, платье Сима гладила с ожесточением, так, что чуть было не прожгла, и в конце концов уронила утюг вместе с примусом. После этого женщина села на кровать и зарыдала, жизнь казалась несправедливой и прожитой зря. Но к шести часам вечера она взяла себя в руки, отнесла примус в мастерскую, и поехала в Сокольники, только не в парк, а к кинотеатру — там они с Пыжиковым договорились встретиться.
От Божедомки, где она жила, до Русаковской улицы общественный транспорт напрямую не ходил, сначала надо было сесть в восьмой трамвай, доехать до Каланчёвской площади, и уже там пересесть на другой, идущий по Краснопрудной, или идти пешком. В трамвае, как всегда, царила толчея, женщине отдавили ноги и испачкали почти новые туфли, купленные в кооперативной лавке, да ещё какой-то подросток попытался сумочку вырвать. На трамвайной остановке возле Каланчёвской площади стояла длинная очередь, штурмом бравшая каждый вагон, извозчики по случаю выходного дня ломили такие цены, что легче лошадь купить, поэтому к дому 23 на Русаковской улице Сима подошла злая и замерзшая. Пыжиков стоял возле входа, держа в руке дохлый букетик.