Чтение онлайн

Да, киданьский строитель Инанч не зря получил половецкое золото. За каждую каплю пролившейся в гриднице Святослава крови Кобяка киевляне вернут братину своей. Кончак собирался в поход ради мести, не грабежа, и в этом был залог его победного исхода.

Конь Ольстина Олексича фыркнул, от его ноздрей поднялось облачко пара. Двухчасовой переход от половецкой столицы Шарукани разгорячил жеребца, но теперь конь начал остывать. Не застудился бы, забеспокоился Ольстин Олексич.

– Пора в обратный путь, – Кончак словно читал в мыслях черниговского боярина. – Вести переговоры лучше в

тепле, не так ли, боярин?

– Конечно, – ответил с улыбкой Ольстин Олексич, а про себя подумал, что еще лучше вести переговоры, когда собеседник висит на дыбе, а под пятками у него – заботливо раздутая жаровня с покрытыми синеватым огнем углями. Вот уж воистину – в тепле…

Хан Кончак торопился засветло вернуться в Шарукань, город, названный в честь основателя, деда Кончака. Шарукань строился русскими и грузинскими строителями с претензией на европейскую цивилизованность. И половецкая столица вышла в итоге похожей сразу на два города. На стольный Киев – своими каменными башнями и обмазанными глиной деревянными стенами с затейливыми забралами-крышами сверху; на Тбилиси, гнездо недавно коронованной прекрасной грузинской царицы Тамары, – ухоженными садами и храмами.

Невдалеке от города, на высоком уединенном берегу Северского Донца, называемого в Древней Руси просто Доном, высились курганы, насыпанные над местом погребения ханов и великих воинов рода Кончака. Там было место упокоения Шарукана, рядом с ним, укрывшись землей и снегом, спал отец Кончака – Атрак. Здесь же собирались предать земле останки хана Кобяка, выданные наконец Святославом Киевским.

Кобяк был не Шаруканид, иного рода, но на принадлежавших ему землях Лукоморья теперь хозяйничали черные клобуки. Шаман, которого раньше звали Токмыш, настаивал тем не менее на немедленном погребении, утверждая, что так хочет неуспокоенная душа погибшего хана.

Кончак торопился на похороны, поскольку знал, что опаздывать нельзя, звездочеты назначили срок заранее, и он зависел не от прихоти людей, а от воли духов и самого Тэнгри. Ведь звезды не что иное, как отблески света солнца на амулетах, защищающих одежду бога.

Среди погребальных курганов прошлый день расчищали от снега место для траурной церемонии. К вечеру все было готово, и на голой беззащитной земле уже лежали бревна для погребального костра.

Еще век назад половцы отказались от сожжения умерших, перейдя, по образцу славян, к погребению тела в земле. Но шаманы в один голос советовали, а совет шамана – что приказ, кремировать Кобяка, утверждая, что такова воля Того-Кому-Нет-Имени, непостижимого и могущественного духа смерти.

– Здесь расстанемся на время, – сказал Кончак, осаживая коня. – Тебя, боярин, сопроводят в мои покои. Отдохни, выспись, а завтра поутру и поговорим.

– Если не возражаешь, великий хан, – Ольстин Олексич церемонно поклонился, как учили в Византии при дворе басилевса, – то я хотел бы сопровождать тебя на погребение. Мы в Чернигове тоже скорбим вместе с вами, и мой повелитель, князь Ярослав Всеволодич, желал бы почтить память владыки Лукоморья.

– Хорошо, – решил Кончак после недолгих колебаний. – Едем, боярин! Пускай половцы лишний раз убедятся, что бывают разные русские

и не всех из них стоит считать врагами.

Хан Кончак и Ольстин Олексич в сопровождении почетной охраны поспешили к месту траурной церемонии.

Останков Кобяка не видел никто, кроме Кончака и шаманов. И это хорошо; зрелище было страшное даже для привыкших к смерти воинов. От лукоморского хана остался только скелет с приставшими в нескольких местах клочьями зловонного мяса. Казалось, что труп очень долго пролежал в сырой земле, хотя с момента смерти прошло меньше полугода. Череп Кобяка лопнул по швам, словно разорванный изнутри.

Именно изнутри.

При первом осмотре Кончак предположил, что хан был убит ударом палицы в голову, но вскоре понял, что кости при этом деформировались бы совсем иначе. Киевские посланцы, привезшие в Шарукань страшный груз, так и не смогли объяснить, при каких обстоятельствах погиб Кобяк. Это было тайной Святослава Киевского.

То, что осталось от Кобяка, лежало на деревянном помосте в летнем шатре Кончака. Шатер покрывали тонкие дорогие ткани, богато вышитые золотыми и голубыми нитями; столбы, на которых он держался, были позолочены и покрыты искусной резьбой. Такой шатер стоил баснословно дорого, но Кончак отдал в последнюю дорогу равному себе самое лучшее из того, чем владел.

Честь дороже злата.

По меньшей мере, у людей благородных.

Кончак и черниговский посол успели вовремя. Уже темнело, и шаманы зажигали факелы от переносного очага, где горел неугасимый священный огонь. Хан не мог уйти в мир мертвых в темноте, и только священный огонь, не оскверненный приготовлением пищи, способен был осветить ему дорогу в царство теней и духов.

Тихо ударили бубны, и многотысячная толпа половцев, скопившаяся у края очищенного от снега круга, затихла, повинуясь приказу. Только фырканье лошадей и блеяние овец, согнанных к месту погребения, нарушали тишину.

Снова ударили бубны.

Два шамана, разойдясь на противоположные концы погребального круга, выдерживали странный ритм, словно пришедший оттуда, из мира мертвых, некую путеводную песню в дорогу, с которой нет возврата.

За спиной одного из шаманов щерилась в вечном оскале волчья морда. Серебряная от седины шкура хищника в свете священного огня казалась рыжеватой, а глазницы волчьего черепа разгорались, как при жизни, недобрым зеленым огнем. Ольстин Олексич решил, что шаман вставил туда какие-то драгоценные камни, вполне возможно, что изумруды. Если это так, то одна эта шкура стоила неплохой вотчины.

Второй шаман служил роду Кончака уже пятнадцать лет. На причудливом головном уборе у шамана лежало, свесив книзу крылья, чучело скопы. Человек сам не может пройти в мир духов и вернуться обратно, и каждый шаман должен был найти своего проводника среди животных.

Шаман Кончака умел летать.

Бубны нашли свой ритм и вели только им понятный разговор. Половцы садились на снег, словно не замечая ставшего к ночи еще более лютым холода, и размеренно качали головами. Все происходило в безмолвии, даже жертвенные животные затихли, почуяв, видимо, присутствие чего-то потустороннего.