Шеломянь
Шрифт:
– Я умер, – снова сказал шаман.
И жалобно:
– Помогите…
– Почему остановились? – Князь Святослав Киевский не пытался скрыть свой гнев. Рюрик Ростиславич отводил глаза, старательно показывая, что он здесь ни при чем. Телохранители князей благоразумно отъехали поодаль, чтобы не попасть под горячую руку хозяев.
Князь Игорь Святославич и предводитель черных клобуков Кунтувдый выглядели спокойными, словно не их распекали.
– Дальше дороги нет, – сказал Игорь Святославич. – В войске недостача.
– Как? – растерялся Святослав.
– Князь
Рюрик Ростиславич, уговорами которого переяславская дружина была включена в состав собиравшегося в поход на половцев войска, забеспокоился.
– Владимир Глебович, безусловно, горяч, – сказал князь Рюрик, пристально глядя на Игоря Святославича, – но у него должны быть причины для такого поступка.
– Причины были, – не стал спорить князь Игорь. – Он требовал места в начале войска, утверждая, что его княжество разорено половцами, поэтому и грабить обоз ему первая очередь. Еще он говорил, что Мономашичу не ходить под Ольговичем…
Игорь наблюдал, как обменялись взглядами Святослав и Рюрик.
– Хорошо говорил князь, – продолжил Игорь. – Как истинный полководец – громко. Правда, неумно, но что ж… Если разума не дано от рождения, то старость принесет в замену опыт. Если, конечно, – Игорь усмехнулся своему, – князю переяславскому суждено до старости дожить.
– Он и насады у передового отряда увел, – нажаловался Кунтувдый. – Для переправы на Левобережье. Хорошо, если обойдется, и его дружина не налетит на половцев Кобяка. Тогда – смерть!
– Вернемся из похода, на суд призовем князя Владимира Глебовича, – решил Святослав Киевский. – Никому не дозволено бросать войско перед боем!
– Не согласен! – встрепенулся князь Рюрик. – Владимир Переяславский поступил единственно разумно, и он неподсуден!
– Ой ли? – не поверил князь Святослав. Игорь в недоумении уставился на Рюрика.
– Неподсуден, – с нажимом повторил князь Рюрик. – Не забывайте, как сложно искали пути к союзу мы, Мономашичи, с вами, Ольговичами! Еще не забыты взаимные обиды и долги, и усобица укрылась где-то рядом. Спор князей в походе мог эту усобицу легко спровоцировать, и князь Владимир решил уйти, чтобы сохранить мир и союз. Его не судить, благодарить надо!
– Как же, – проворчал Кунтувдый. – В ножки ему поклониться за бегство из войска…
Со стороны Днепра к Кунтувдыю подъехал гонец и зашептал что-то на ухо, опасливо косясь почему-то на князя Игоря. Кунтувдый помрачнел.
– Новости от князя переяславского, – хмуро пояснил он князьям. – Дружина его разорила приграничные Переяславскому княжеству деревни и движется с обозом обратно к войску.
– Откуда у Кобяка деревни? – не понял Рюрик. – Тут ошибка.
– У Кобяка деревень нет, – не стал спорить Кунтувдый. – Да и у князя Игоря Святославича теперь их меньше…
– Что? – вскинулся Игорь. – Переяславец разграбил мои деревни?!
– Да, – склонил голову Кунтувдый, словно он был виновен в случившемся. – И сегодня-завтра он будет здесь.
– Берег войско от усобиц, – прошипел Игорь, глядя на сжавшегося в седле князя Рюрика. – Чем я
Вскоре плачем и огнем наполнилась переяславская земля. Северские дружинники не жалели никого, мстя за своих, втоптанных в кровавую землю приграничья. Дымы пожарищ отмечали волчий путь дружины Игоря, превратившейся в стаю.
Волки в овчарне режут всех, хотя и не могут съесть или унести столько мяса.
Так начался поход на половцев: русские убивали русских.
Обычно начался.
Почему?
Тридцатого июля 1184 года войско хана Кобяка было наголову разбито у Орельского городка в двух сражениях. Особо отличились дружинники князя Владимира Глебовича, стремившегося загладить глухое недовольство, которое зрело в русском войске из-за его выходок.
Пойма реки Орели была усеяна сотнями трупов. Пленных старались не брать, такая ненависть охватила противников. Кони шли по брюхо в крови, и воды реки не могли ее смыть, поскольку и сама река поменяла цвет на красный.
Русские князья, даже не поменяв коней после битвы, подъехали к сбившимся в кучу пленникам. Только строжайший приказ смог сохранить жизнь половецким ханам и их приближенным.
Но спаслись не все. Святослав Киевский с некоторым злорадством смотрел на иссеченное мечами тело хана Тарсука, так и не пожелавшего сложить оружие. Очевидцы утверждали, что хан прикрывал бегство странно одетого половца с волчьей шкурой вместо плаща, но в это не верилось. Смерть исказила черты лица Тарсука, и хан ухмылялся, словно знал что-то неизвестное живым.
Отдельно от группы пленных стоял сам Кобяк, рядом с которым виднелась еще одна фигура – долговязая, в богатом, но порванном во многих местах халате и прекрасных сафьяновых сапогах. На долговязом не было доспехов. В горячке боя берендеи, прорубившиеся к ханскому бунчуку, собирались поднять все окружение Кобяка на копья, но хан своим телом закрыл долговязого, тем и спас от неминуемой смерти. Тем человеком был, конечно, наш старый знакомый Абдул Аль-Хазред.
– Вот и свиделись, – сказал Святослав Киевский, сверху вниз глядя с седла на хана Кобяка. – Как переменчива судьба.
Кобяк безразлично молчал, словно позор поражения лишил его умения вести беседу. Глаза хана бессмысленно смотрели сквозь княжеского коня на заваленный трупами берег реки, и маленькие слезинки стояли в морщинках, избороздивших лицо Кобяка.
Хан не плакал, просто ветер безжалостно высекал воду из широко открытых глаз половца. Хан не имеет права на слезы.
– Мне нужно в Киев, – сказал Кобяк. Слова давались ему с усилием, словно губы сопротивлялись сказанному.
– Что так? – поинтересовался Святослав.