Шарманщик
Шрифт:
Легкий, как воздух, розовый шарф из чистейшего шелка – вот все, что осталось от Дианы. Кэт плачет, закрывая руками лицо.
– Она была моим единственным другом, Ян! Моим единственным другом! – черная тушь течет по щекам. – Почему она ушла? Почему?
– Выпей, – говоришь ты, наливаешь в стакан водку и разбавляешь водой.
– Я не хочу!
– Просто сделай это! – кричишь ты, устав от стенаний.
Кэт смотрит на тебя и бессильно протягивает руку за стаканом.
– Это не поможет, – говорит она, шмыгая носом, но пьет. – Помоги
Ты молчишь.
– Скажи, что поможешь! – и снова слезы, но на этот раз не в ладони. Они пачкают розовый шарф, оставляют на нем следы туши, крема и губной помады.
– Я ничего не знаю о копирах, – говоришь ты. – Куда она могла пойти?
– Откуда мне знать! – кричит Кэт.
– Могла она вернуться к Шмидту?
– Не знаю!
– Так позвони ему и спроси.
– Я не могу.
– Что значит не можешь?
– Мы же с ним расстались! Забыл?! Если я позвоню ему, то он может подумать черт знает что!
– Ты хочешь найти Диану или нет?
– Да, но не такой ценой.
– Тогда я ухожу, – говоришь ты.
– Нет! – кричит Кэт и тянет к тебе руки, словно ты единственная надежда, которая у нее осталась в этом мире. – Не уходи. Я сделаю, все, что ты скажешь, только, пожалуйста, не уходи!
Частному транспорту запрещено использовать аэродвигатели в пределах города, но вам некуда торопиться. Вы с Кэт колесите по бесконечным улицам Акрида в поисках светловолосой девушки в легком осеннем плаще кремового цвета. Сестра слушает «Где ты спала прошлую ночь?» и плачет.
– Сейчас это моя любимая песня, – говорит она. Ты молчишь. За окном кружится редкий снег. И песня сестры, которая стала вдруг ее любимой, играет и играет по кругу:
Моя девочка, моя девочка, не лги мне,Скажи мне, где ты спала вчера ночью?Там, где сосны, там, где сосны,Где никогда не светило солнце,Я буду дрожать всю ночь.Моя девочка, моя девочка, куда ты пойдешь?Я собираюсь туда, где дует холодный ветер,Туда, где сосны, туда, где сосны,Где никогда не светило солнце,Я буду дрожать там всю ночь…Глава третья
Старый лифт поднимает тебя на сорок седьмой этаж. Здесь все еще используются стальные тросы и электромоторы, гул которых ты слышишь сквозь шум свистящего ветра. Железные двери открываются. Где-то над головой раздается: «дзинь». Ты выходишь из лифта. Пахнет краской, бетоном и сигаретным дымом. Теперь дверь в квартиру Ульриха Шмидта. Черная, укрепленная железом с золотистым номером 5348. Звонка нет, и ты барабанишь в дверь кулаком. Никто не идет открывать. Никто не берет трубку. А Кэт плачет в своей комнате и прижимает к себе розовый шелковый платок Дианы как единственное, что у нее осталось.
– Вы друг Шмидта? – спрашивает женщина.
Ты оборачиваешься.
– Я-то – это я, а вот вы кто?
– Мое имя вам ничего не скажет, – женщина смотрит на тебя снизу вверх. Черный плащ, черные очки, черные туфли. –
– Вы живете со Шмидтом? – спрашиваешь ты.
– С этим шарманщиком? Увольте! – женщина проходит в квартиру. Дверь закрывается, но магнитные замки молчат. Нет. Ты не можешь уйти. По крайней мере, не сейчас. Не так. – Я знала, что вы останетесь, – говорит женщина.
Она стоит посреди перевернутой вверх дном гостиной, среди разбросанного хлама, который Шмидт, должно быть, собирал всю свою жизнь.
– Что здесь происходит? – спрашиваешь ты.
– А ты не видишь? – женщина эксцентрично взмахивает рукой. – Похоже, не мы одни ищем этого шарманщика.
– Я не ищу его. Я ищу Диану.
– Вот как? – женщина снимает очки и смотрит на тебя неестественно синими глазами на азиатском лице. – Это имплантаты, – говорит она.
– Что? – не понимаешь ты.
– Мои глаза. Мне выжгли их, когда я была еще девчонкой, – ее губы улыбаются. Только губы. Все остальное остается жестким и безразличным.
Ты молчишь и ждешь Майка. Где же он? Он всегда приходит в такие моменты. Но его нет. Только ты и азиатка.
– Знаешь, – говорит она, поднимая с пола листок белой бумаги формата А4, – всегда удивлялась, как люди могут покупать все то дерьмо, что создают шарманки.
– Я тоже, – признаешься ты.
– С тобой все понятно, – говорит азиатка. – Ты без пяти минут покойник, но почему я? Может, все дело в дешевых имплантатах? Говорят, восемьдесят процентов информации, получаемой человеком, поступает в его мозг через глаза. Наверное, именно так правительство и промывает нам мозги. Но мои имплантаты воспринимают не больше пятнадцати процентов, поэтому я все еще не понимаю творения этих шарманок, – она вздыхает. – А новые глаза стоят ох как дорого!
– Зачем же тебе новые глаза, если ты считаешь, что правительство…
– А оно мне надо?! – обрывает тебя азиатка. – Хотя что с тобой говорить об этом! Вы, вояки, все сдвинутые. Особенно твое поколение.
– Причем тут мое поколение?
– Притом, что ваши мозги не сварились под градом нанобомб. Вы лишь убивали и гибли, убивали и гибли, убивали и гибли…
– Хватит!
– А потом все закончилось. Для нас закончилось. Но вы так и не смогли остановиться. Убивать вам запретили, вас убивать никто не хотел, вот вы и избрали единственно возможный вариант, – она приставила к голове два пальца, изображая пистолет. – Бах! И все. Долой проблемы.
– Откуда ты знаешь, что я был на войне?
– Я писала о тебе.
– Ты – что?
– Писала о тебе. Газеты, новости, слышал о таком?
– Зачем писать обо мне?
– Затем, что вы дохнете как мухи, – и снова рука-пистолет у виска. – Затем, что у тебя есть шарманка.
– Причем тут шарманка?
– А ты никогда не спрашивал себя, почему человек, прошедший сквозь войну, ни слова не написал о войне?
– Шарманка, – уточняешь ты. – Я вообще ничего не пишу.
– Вот именно! – говорит азиатка. – И подумай, кому это выгодно? Кто хочет превратить народ в безропотное стадо, подчиняющееся кнуту пастуха? – она замолкает и ждет ответа. Но ты молчишь. – Только не говори, что нанобомбы все-таки добрались до твоих мозгов!