Чтение онлайн

Не думаю, что моя студенческая жизнь в дальневосточном захолустье как-то выделялась во всей залихватской массе студенческих жизней. Моя флегматичность до поры до времени оберегала меня от всевозможного экстрима. Я ровно учился, был на хорошем счету у преподавателей и квартирной хозяйки. Так спокойно я и окончил бы вуз, принял бы из сухих рук ректора диплом и покинул бы Хабаровск, оставив в памяти несколько приятных воспоминаний. Это было бы именно так, если бы я не встретил на четвертом курсе Надю Васильеву. Она училась на курс младше, в другом вузе, на отделении восточных языков. Надя была из тех девушек, при общении с которыми во внутреннем мире начинается борьба между частью, где еще жива память об Александре Грине с его «Алыми парусами», и частью, где уже поселилось и дает о себе знать чисто мужское, животное желание обладать. Это только потом становится понятно, что борьба этих начал и есть нормальная реакция на женщину.

А тогда я лишь заметил у Нади одну особенность. У нее совершенно не было того самого «личного пространства», о котором так любят рассуждать психологи. Даже незнакомый человек мог приблизиться к ней вплотную, и она бы не отшатнулась. В нашем взаимном влечении было много животного. Я не сексолог и могу рассуждать только обывательски, на уровне обыденного сознания, так вот, я полагаю, что мы как-то подходили друг другу физически, словно слепленные однажды из одного куска теста или плотно прилегающие друг к другу детали одного простенького механизма. Мы оба ощущали это родство, оно проявлялось только во взаимной пластике движения, в сфере только тех областей жизни, которых человеческий разум касается лишь вскользь. На следующий же день после студенческой вечеринки, на которой мы познакомились, она уже переехала ко мне, в квартиру, которую я снимал. С первой нашей близости я знал, чего она хочет, она без слов понимала, чего хочу я, я мог, не спрашивая ее, составить список ее любимых блюд, а она так же, не спрашивая, могла купить лосьон после бритья или сорочку, точно зная, что она будет мне по вкусу, подойдет по размеру и станет моей любимой вещью. Но все, что выходило за рамки этой телесности, вызывало в нас острое, взаимное непонимание. Мне чужда была музыка, которую она любила, — легкая, как мне казалось, глупая, и занятие айкидо, ее подруги за пределом нашего общего круга меня угнетали, ей же был совершенно неинтересен мой юридический мир, моих любимых писателей она тоже не читала. В общем, если говорить начистоту, нам не о чем было даже поговорить. Уже спустя неделю нашей совместной жизни начался длительный период выяснения отношений, «холодной войны» с хлопаньем дверей, перерывами на жаркий секс, а дальше — опять хлопанье дверей, собирание вещей и прочее, и прочее. Последние два года моего проживания в Хабаровске в наших отношениях было несколько переломов, мы то сходились, то снова порывали друг с другом, я знал о ее мужчинах, она — о моих коротких связях. И вместе с тем я готов был уничтожить любого, кто мог причинить ей боль, и знал, что, если она узнает, что со мной случилось несчастье, она будет первая, кто окажется рядом. Мы могли ненавидеть друг друга, но представить, что кто-то из нас ушел навсегда, было невозможно. На вечеринке по поводу получения дипломов мы были прекрасной парой, хотя и не были близки уже два или три месяца. Она в персиковом облегающем платье, я в светло-коричневом летнем костюме, оба русые, большеглазые — фотографии получились замечательные. Но уже на той последней вечеринке наши отношения, казалось, покрылись неким романтическим, еще теплым, пеплом. В моем ухаживании, в ее плавных жестах угадывалось желание погреться, насколько это еще возможно, погреться пусть даже у теплого пепла. В тот вечер и последующую ночь мы были особенно чутки друг к другу. Утром следующего дня, пока она спала, я оделся и, наклонившись, сказал: «Прощай». Не открывая глаз, сонным голосом она спросила: «Навсегда?» Я ответил: «Навсегда». — «Прощай», — сказала она. Я ушел.

А ведь думал, что все забудется. Мне вдруг показалось, что все, что находилось в этом железном помещении, все уже давно чужое, все давным-давно не свое. Обычные мерзлые предметы, отражающие память.

Но вот сейчас, когда в моем желудке водка мешается с оленьей кровью, когда возникает это приятное тепло, я думаю о Наде с большим волнением.

Разумеется, в тех наших последних словах было очень много: и усталость друг от друга, и желание наконец-то освободиться и вздохнуть свободно, навсегда избавиться от мысли, что есть где-то рядом твоя телесная половинка, тело, которое всегда готово прижаться к твоему. Но во всех этих желаниях уже тогда чувствовался юношеский максимализм и фатализм, мы словно любовались друг другом по разные стороны пропасти. Но я уезжал из Хабаровска с твердой мыслью: она есть, она жива, она будет на расстоянии всего 450 км от меня. Эта мысль меня успокаивала.

Теперь же, спустя четыре года, когда тот романтический пепел совсем остыл и, кажется, превратился в тень прошлой жизни, в приятное воспоминание, мне вдруг ужасно захотелось увидеть ее, понять, вернее, почувствовать, осталась ли между нами та связь. Новость о ее замужестве, которую предупредительно сообщил мне Краснов, меня не смутила. Однако я ощутил нехорошее желание реванша, какого-нибудь последнего хода. Похоже, во мне проснулись все эти дешевые мысли вычеркнутого из жизни любовника. От этого мне стало не по себе. «Ну вот, — думал я, — дорогой, неужели тебе не хватает в жизни счастья? Посмотри, какая у тебя красавица,

Аня, да еще и Морозова! Чего тебе не хватает? Зачем тебе вся эта суета?» Но вместе с тем я уже знал, что поеду, обязательно поеду на этот новогодний карнавал. Мной овладело какое-то упрямое, необъяснимое желание в чем-то убедиться, ухватиться за ускользающее…

Все-таки физический труд облагораживает. Помню, как еще в детстве отец рубил дрова, а мы с братом складывали их в поленницу. Воздух был морозным, чистым и свежим. Иногда на гладкой поверхности скола я замечал маленькие ямочки, наполненные пахучей и мягкой, словно мед, смолой. Именно тогда я впервые и услышал слово «облагораживает». Наверное, эти приятные воспоминания уже заранее наполняют меня радостью, я люблю физическое напряжение в морозную погоду.

Спустя три с половиной часа олень был сложен в аккуратную поленницу, я снял перчатки, выйдя из гаража, снегом обтер руки и лицо. Недалеко дети катались с горки, бегали собаки. Набрав два пакета оленины и закрыв гараж, я побрел домой. В теплом помещении я почувствовал озноб, из горлышка выпил немного горилки, взял бутылку и пошел в ванную, набрал горячей воды и, стянув насквозь мокрую от пота одежду, полез в ванну.

Когда я одной ногой был уже в горячей воде, а другой еще стоял на холодном кафеле, зазвонил телефон. Почему-то я был уверен, что это не меня. Номер входящего оказался незнакомым.

— Смольный, — нехотя отозвался я.

— Ало-а? Дима-а? Это Вика. Я приехала-а, — раздался в трубке мягкий женский голос.

— С приездом вас, девушка. Только я не Дима. Вы ошиблись номером.

— А кто эта-а?

— Это врач, Глеб Сергеевич Пугач, — пошутил я.

— Ало-а?

— Слушаю.

— Передайте Диме, что я приехала-а?

— Хорошо-а, — сказал я и отключился.

«Фиг знает, что такое», — подумал я, аккуратно придерживая сотовый, лег в ванну и набрал Анин номер:

— Здравствуй.

— Привет.

— Как дела?

— Да в общем-то нормально.

— А меня, знаешь, задолбали тут, звонят постоянно кому ни попадя, ошибаются номерами, в общем, хрен знает что. Да и за день, честно говоря, намаялся. Вот в ванне сейчас лежу.

— А, бывает. Думаешь — «позвоню Ане, пусть она устроит маленький релакс-секс по телефону»? — Последние три слова она сказала интимным шепотом.

— Что-то вроде этого.

— Хорошо. Прикрой глаза. — Я прикрыл. — Ты лежишь в горячей ванне, и пар от воды поднимается и греет лицо, и ты дышишь теплым паром, и внутри тебе становится тепло, твои ноги и руки становятся легче и покачиваются в воде, твои веки тяжелеют, и ты знаешь, что я стою подле тебя, и стоит тебе только подумать об этом, как ты ощутишь, что я массирую тебе виски, и твои мысли становятся легче и уравновешенней, потом мои руки спускаются ниже и массируют тебе грудь, твои мышцы расслабляются, мы слышим, как стучит твое сердце, я замедляю массаж, и твое сердце стучит медленней, медленней, мои руки спускаются тебе на живот, он немного придавлен водой, и ты чувствуешь мои руки, словно особенно плотные части воды, ты ловишь меня за ускользающую руку, но она спускается ниже и превращается в кольцо, и с каждым коротким движением кольца учащается биение твоего сердца, я с тобой, я рядом, ты во мне. А теперь ты откроешь глаза…

Я открыл глаза.

— Слушай, и как это у тебя получается.

— Ну, дело мастера боится, — засмеялась она.

— А что у тебя за шум там такой?

— Да я вообще-то в автобусе еду.

— Что-о? — От неожиданности я сел в ванне. — В каком таком автобусе?!

— В обычном, муниципальном.

— Ну, Морозова!! Ну… — У меня не было слов. — У меня просто нет слов!

Она засмеялась в трубку, я смеялся вместе с ней.

Отсмеявшись, она сказала:

— Слушай, а зачем ты вообще звонил?

— Знаешь, мне только что старый приятель позвонил, — ответил я. — В общем, он меня приглашает в Хабаровск, в старой нашей компании посидеть, Новый год встретить. Ты не будешь в обиде?

— Да нет. Очень хорошо для тебя все складывается. — Я почувствовал, что она если и не обиделась, очень даже опешила.

— Ты как, нормально? — спросил я.

— А что мне сделается. Ладно, мне пора выходить. — Она повесила трубку.

Я закрыл глаза. Моя кровь, почувствовав, что вокруг тепло, забегала быстрей, а мысли, наоборот, поползли медленней и стали какими-то вялыми.

В последние предпраздничные дни генеральный директор пригласил меня в «каминную» и в честь приближающихся праздников предложил выпить коньяка. Мы выпили, поговорили о делах, он передал нам доверенности на ведение этих самых дел, похлопал меня по плечу, сказал какой-то комплимент из курса Карнеги и преспокойно улетел загорать на пляжи южного Китая. А я остался сидеть с кипой бумаг перед камином, утопая по щиколотку в мохнатом ковре и по уши в проблемах фирмы. В камине трещали березовые поленья. Разбирая бумаги, я вдруг испугался, что моя поездка в Хабаровск может «накрыться медным тазом».