Сердце на ладони
Шрифт:
Да, не такой представлял себе Кирилл эту женщину, когда после долгих поисков с помощью Яроша узнал наконец, куда исчезла из города бывшая сестра инфекционной больницы Клавдия Суходол.
«Медсестра — и вдруг знахарка, сектантка какая-то. Черт знает что такое!» — раздумывал он, недовольный, уже почти разочарованный, идя по длинной улице на край села. Вспомнил, как сразу враждебно насупилась бухгалтерша, когда услышала, что он хочет писать про Клавдию. Что писать — объяснять не стал, потому что вдруг потерял уверенность, что вообще что-нибудь придется писать после
Найти ее хатенку было легко. Она стояла третьей с краю, у самого леса, и была одна такая в селе: маленькая мазанка, побеленная на украинский лад. Высокий лозовый плетень, которым со всех сторон был огорожен тесный дворик, показался Шиковичу крепостной стеной, за которой кто-то как бы хотел укрыться от людей и мира. Где у соседей были огороды, здесь сразу за плетнем шелестела кукуруза. Шикович вспомнил слова Грака: «Я ей крылышки подрезал», — и подумал об обиде, которую, верно, затаила женщина на местную власть и — очень может быть — даже на эту кукурузу.
От калитки к хате шла узенькая, посыпанная желтым песком дорожка. Весь дворик был разбит на крошечные аккуратные грядки, засаженные овощами и цветами. Без сомнения, не ходила по этому двору ни корова, ни коза, даже следов кур не было видно, хотя небольшой хлевок, тоже обмазанный и побеленный, ютился в углу за хатой.
Шикович разглядел все это, пока, просунув руку в щель, искал задвижку, чтоб отворить калитку. Да так и не нашел.
И тут появилась сама хозяйка. Наклонившись, она вышла из двери, широкими шагами приблизилась к ограде, через плетень глянула, кто там, отворила калитку, но загородила путь своей крупной фигурой, окинула непрошеного гостя вопросительным взглядом: что ты за птица?
Шиковича поразил ее вид. Женщина была на добрую голову выше его и значительно старше, чем он думал, — совсем седая уже. По-мужски костлявая, слегка сгорбившаяся, но, видно, довольно сильная еще, она стояла с пучком сухой травы в руке, как часовой с ружьем. Смотрела так, что Шиковичу показалось: вот-вот хлестнет его этим веником по лицу. Он не выдержал ее взгляда и поспешил заговорить:
— Клавдия Сидоровна?
— Чего вам? — сурово спросила она.
— Я хотел узнать…
— О чем? Кто вы?
— Я сейчас объясню… Я из редакции. Опытный журналист, он почувствовал себя
непривычно неловко, знакомясь с новым человеком.
У старухи гневно блеснули глаза.
— Что вам нужно от меня? Я не занимаюсь знахарством, пусть не врут. Я собираю травы. Даю советы людям. Нет такого закона, чтоб запретить мне это… Нет! — Она круто повернулась и… ушла в хату.
Шикович совсем растерялся.
«Черт меня дернул за язык сказать, что я из редакции. Если она запрется и больше не выйдет, тогда хоть кричи под окном, чтб мне от нее нужно».
А из-за соседнего плетня уже глядели чьи-то любопытные глаза. Хлопнуло окно за спиной. Его брали под «перекрестный обстрел». Должно быть, других своих посетителей Суходолиха встречала иначе.
Но поскольку калитка осталась открытой, решительно шагнул во двор и остановился иод окном: нусть видит, что он
Однако женщина через минуту вышла. В вытянутых руках она несла толстую книжку в холщовом переплете.
«Неужто Библия? — почти со страхом подумал Кирилл. — Не было печали!»
Чего он не умел, так это вести антирелигиозную пропаганду среди верующих. Утешал себя тем, что этого не умеет делать большинство пропагандистов, они читают свои лекции не верующим, а тем, кто давно уже не верит ни в бога, ни в черта.
Хозяйка со злостью сунула ему книжку.
— Вот!
Он откинул переплет и с трудом удержался от смеха. На титуле стояло: «Лекарственные растения».
— Вот! — повторила она. — Всего пять лет назад выпущена. Советский институт. Медицинский. Ученые! И все пишут: собирайте травы. Так покажите мне закон, который запрещал бы их собирать! Где такой закон? — наступала она.
Шикович смотрел на нее снизу вверх и не понимал, отчего так изменилось ее суровое лицо, будто помолодела за те минуты, что провела в хате. Ага, женщина успела повязать белую косынку, и повязать на особый лад, не как здешние селянки, — «хаткой», а так, как повязывают косынки сестры и санитарки в больницах.
Шикович не прерывал ее: пускай выскажется.
— Не думайте, что я глупая, темная баба. У меня нет диплома. Но я пятнадцать лет работала сестрой в больнице. Были люди, которые верили мне без бумажек. Теперь не верят. А я больше смыслю, чем эта наша дура фельдшерица, которая заявления на меня пишет. И деньги беру! Беру! А что мне — помирать? Огородишко и тот отрезали…
— Клавдия Сидоровна! — наконец. остановил ее Шикович. — Я приехал к вам совсем по другому делу.
Она растерянно умолкла.
— Я хотел расспросить вас о Савиче. Докторе Савиче. Степане Андреевиче.
Как она мгновенно изменилась! Отступила на шаг, точно в испуге. Словно сжалась, даже ростом меньше стала. Но лицо осветилось каким-то внутренним светом. Однако сказала еще довольно сурово:
— Савич уже восемнадцать лет как в земле. Зачем он вам?
— Я хочу написать о нем и о вас.
— Что о нас писать?
— Я хотел бы написать, что Савич был советским человеком. И тогда, когда служил у немцев, тоже. Но для этого мне нужны доказательства. Факты. Свидетели.
Она бросила взгляд на соседний двор и вдруг пригласила приветливо, тихо:
— Идемте в хату.
Из двери пахнуло не кислятиной и плесенью, как во многих крестьянских сенцах, а июльским вечерним лугом — густым ароматом сухих трав. В хате тоже пахло травами, но как-то совсем иначе. Ни сухих пучков, ни россыпи семян нигде не было видно. Разве что в тех мешочках, что висели на жердочке над печью, да в бутылках и банках, стоявших под лавкой в углу. Везде чистота: аккуратно побеленные стены и потолок, до желтизны отмытый пол, застланная цветистым домотканым покрывалом деревянная кровать. На столе под салфеткой — круглый каравай хлеба. Образа в углу, два небольших, украшены вышитым рушником. Самодельная рамка на стене, в ней под стеклом несколько фотографий.