Сердце меча
Шрифт:
— Я ничего такого не сделала. Дик пострадал из-за мастера Аникста. Я не виновата, что этот человек сначала бьет, а потом разбирается.
— А тебе совершенно необходимо было привлекать его внимание? И чье бы то ни было вообще? Чего ты хотела, поднимая крик?
— Да ничего я не хотела! Я очень, знаете ли, больно ударилась, когда падала с лестницы! Наш прекрасный и замечательный Дик Суна толкнул меня так, что я навернулась.
— Я его понимаю.
— Еще бы, сударыня. Вы никогда меня не любили. Вам всегда было все равно, что со мной — лишь бы на мне можно было воспитывать своих подданных! От вас только и слышно было, что испытания посылает нам Господь,
На этом отвага Бет закончилась и она втянула голову в плечи, ожидая еще одной оплеухи. Но ее не последовало — Констанс не собиралась выдавать ей индульгенцию этим унижением. Вместо этого она сказала:
— Ты разбудишь Джека или дядю Августина своим криком.
Они стояли в коридоре возле каюты, и больше всего на свете Констанс хотелось загнать Бет в постель и избавиться от нее на сегодня таким образом — но она чувствовала, что сказано еще не все, что должно быть сказано.
— Ты все время переводишь разговор на мою перед тобой вину, — продолжала она. — Что ж, видит Бог, я признаю себя виноватой, и только это мешает мне выдрать тебя как следует. Я всегда была противницей телесных наказаний, но сейчас чувствую, что в них есть какая-то необходимость: по крайней мере, человека, который не видит своей вины, можно заставить страдать. Мне все равно, из каких соображений ты решила обольстить Дика — зная тебя, я могу предположить хотя бы простое любопытство. Это удар по моему самолюбию матери и воспитателя — но заслуженный и вполне переносимый. Я пытаюсь пробудить в тебе совесть не ради себя, а ради мальчика, которого ты заставила страдать от неподдельной любви, а сама предложила ему пошлый романчик, да еще и смертельно обиделась на него за то, что он отверг эту подачку. Бет, я бы простила тебе блуд — но не такую пошлость. И не трусость.
— Я не нуждаюсь в вашем прощении, мадам, — Бет сжала губы.
— Прекрати, пожалуйста.
— Нет, мадам. Такое низменное существо, как я, не достойно именоваться вашей дочерью. Отныне я буду с вами на «вы».
— Марш спать. Я надеюсь, до утра эта дурь у тебя пройдет.
Бет хлюпнула носом и отправилась спать. Войдя в комнату, Констанс услышала, как она рыдает в подушку. Констанс снова разозлилась, потихоньку достала наушники, подключила к сантору и улеглась, слушая старинные песни Тир-нан-Ог. Нет, ну что же все-таки не так? Как это могло случиться, как она упустила девочку, позволила ей превратиться в совершенно бездумную вертихвостку? Господи, я виновата. Наверное, все дело именно в том, что она привыкла эпатировать одним своим видом, и вошла во вкус эпатажа ради эпатажа. Неужели за всеми ее выходками стояло именно это — желание любой ценой оказаться в центре внимания? Нет, глупости. Воображать Бет Геростратом в юбке — недостойно. Наверное, в ней все же была какая-то симпатия к Дику. Но как можно было так фатально не разбираться в людях? Как можно было из всех молодых людей мира выбрать именно того, кто неспособен на легкие, необязательные отношения? А может, в этом была детская ревность? Констанс не скрывала того, что Дик нравится ей. Неужели Бет просто приревновала ее к мальчику? Все равно мерзкий поступок.
Ей что-то еще не понравилось. Ах, да: Дик ушел с Моро. Он больше ничем не выдал своей обиды на экипаж — но он ушел принять помощь от вавилонянина, и Вальдемар ударил его в спину… Это было ужасно, с этим нужно было разобраться, но… мальчик наверняка уже спит, все, кроме вахтенных, тоже спят. Это может потерпеть до завтра.
Гитара и скрипка умолкли — и теперь Констанс
И тут в дверь тихо поскреблись.
Констанс встала, набросив кимоно поверх ночной рубашки. Открыла дверь.
В коридоре переминался с ноги на ногу Дик. Лицо его распухло от удара, синяк был ужасным: он начинался на лбу, через раздутую переносицу перетекал под глаз, и, слегка бледнея над верхней губой, на подбородке краснел недоспелой сливой.
— Миледи, — сказал мальчик. — Я должен кое-что рассказать.
— Ричард, — она подавила зевок. — Это не может подождать до утра?
— Нет, наверное. Вы меня извините, но завтра мне, может, смелости не хватит…
У нее упало сердце. А что, если…
— Говори, — она пригласила его в каюту и усадила к столу. — Ну, так в чем дело?
Он потрогал языком разбитые губы.
— Мастер Морита… ну, короче, он наврал. Он не слышал и не видел… нас.
У Констанс стало холодно в животе. Да когда же закончится этот кошмар, кому, наконец, верить?
— Ты хочешь сказать, что на самом деле Бет призналась…?
Дик качнул головой и поморщился.
— Нет, миледи. Все было как он рассказывал. Я потому и не спорил тогда, что все было так.
— Но ты же сказал…
— Он соврал, что слышал это. Оно так все и было, честно, но мастер Морита просто догадался, потому что это похоже на жену Потифара и на Федру с Иппоритом…
— Ипполитом, — машинально поправила Констанс. — Что же это получается, Дик?
Он опустил голову, наматывая свои волосы на пальцы.
— Это получается, что он никакой не свидетель. У вас есть только мое слово. Так что вы решайте, кому верить, кому нет. Его в расчет брать нельзя.
— Дик, никакого твоего слова у меня нет. Ты молчал почти все время. Ну, хоть сейчас что-нибудь скажи.
— А что говорить, миледи… Я же не маленький, должен был понимать, чем это кончится. Мы ведь давно встречались — целовались, и все такое. А я вам не сказал, побоялся. Только я, получается, не любил ее, миледи. Я теперь ее не люблю, у меня все пусто внутри — значит, я и тогда ее не любил, а просто… одурел от ласки, как кот. Так что… не пытался я ее изнасиловать. Поколотить — да, хотелось, и я ее толкнул. И кофту порвал, когда удержать хотел, чтобы она не ломилась в двери к Вальдеру, потому что Вальдер… ну, вы сами видите. Я сам во всем виноват — не надо было мне приходить, и с самого начала… не надо было. Так что если вы мне не поверите и меня накажут — это будет только правильно.
Констанс вздохнула.
— Иди спать, — сказала она. — Тебе сейчас нехорошо — дать обезболивающего?
— Спасибо, миледи, — Дик встал. — Я и так засну.
Он вышел, а Констанс осталась сидеть, обхватив голову руками. Ну и дела. Нет, придется еще кое-кого потревожить…
Она убрала волосы в жгут, вышла из каюты, спустилась на этаж ниже и постучалась в дверь каюты, которую занимал бортмех.
— Кто? — раздался изнутри сонный голос.
— Леди Ван-Вальден, — ответила она.
— О, боги…
Внутри завозились, и через минуту Морита открыл дверь — он успел не только надеть брюки и юката, но и сполоснуть рот мятной водой, и сложить постель.
— Я, кажется, знаю, почему вы пришли, — он уступил ей постель, самое удобное сиденье в каюте, а для себя откинул от стены единственный стул. — Это уже не честность, это патология.
— Что вы имеете в виду? — спросила Констанс.
— Ну, нет, против себя я свидетельствовать не обязан даже в инквизиции, — усмехнулся он. — Скажите вы: в чем дело?